Падение Левиафана - Денис Старый

Корнея дрогнули пальцы — он едва не сорвался, чтобы дать приказ затаившимся стрелкам-штуцерникам начать методично выбивать турецких офицеров. Но усилием воли заставил себя ждать. Нужно подпустить еще ближе. На верный пушечный выстрел.

План Чеботаря был жесток в своей простоте: сначала угостить плотные ряды убийственным ливнем картечи, собрать кровавую жатву. И только потом, когда в возникшей сумятице уцелевшие турецкие офицеры начнут кричать, метаться, всячески себя обнаруживая и пытаясь собрать ошалевшие солдатские группы — вот тогда ударить по командирам из нарезных стволов, обезглавливая врага и сея абсолютную, животную панику.

Нужно было сокрушить, обескровить и растоптать как можно больше турок прямо здесь, у самого подножия древних стен. Весь этот кровавый спектакль разыгрывался ради одной цели: чтобы второй русский отряд, который, на удивление, так и не был обнаружен османами и таился сейчас в непролазных топях в трех-четырех верстах севернее, имел все возможности ударить в спину врагу. Ударить не для того, чтобы вести изнурительный равный бой, а чтобы просто и безжалостно громить охваченную паникой, бегущую массу.

То, что больше половины огромного отряда Корнея Чеботаря осталась невидимой для вражеских глаз, было не просто слепой солдатской удачей. Это был холодный, математически выверенный расчет на психологию противника. Никому из надменных турецких пашей и в страшном сне не могло привидеться, что колоссальный русский отряд — по своей огневой мощи практически равный полноценной дивизии — способен словно призрачная армия возникнуть в их глубоком тылу.

Для османов это было столь же немыслимо, как проснуться поутру и обнаружить русскую императорскую гвардию, разбивающую бивуаки прямо под стенами Константинополя. А раз в голове такое не укладывается, то ни к чему и вести дальнюю разведку, ни к чему утруждать себя изнурительной караульной службой. Можно расслабиться и пить кофе, свято веря, что настоящий театр боевых действий находится как минимум в трех неделях тяжелого пути.

Смертельная иллюзия, за которую им предстояло заплатить сполна.

— Огонь! — резко, словно ударив хлыстом, дал отмашку Чеботарь.

Бастионы Исакчи содрогнулись. Первые трофейные орудия, теперь развернутые жерлами на своих бывших хозяев, рыкнули густым пламенем и отправили в короткий, смертоносный полет отборную французскую картечь.

Корней прекрасно знал, как сурово темнеет лицом государь император при одном лишь упоминании Франции. Париж вел против России свою подлую, изощренную, двуличную игру. В глаза дипломаты источали елейные речи, заверяя Петербург чуть ли не в вечной дружбе, а на залитых кровью полях сражений именно французские нарезные карабины пробивали груди русских солдат.

Именно качественная, отлитая на французских мануфактурах картечь рвала в клочья животы кавалерийским коням и калечила их всадников.

Потому-то в отряде Чеботаря к туркам относились без какой-то испепеляющей личной злобы. Османы были просто естественным врагом, а их уничтожение — тяжелой, грязной солдатской работой, которую нужно было выполнить на совесть. А вот французы — дело иное. Их ненавидели люто, и многие бойцы в отряде жаждали заполучить в плен хотя бы одного заморского военного «советника», чтобы заглянуть ему в глаза перед расплатой.

Свинцовый смерч с чудовищным, влажным хрустом врезался в наступающие порядки. Расстояние было настолько малым, а скученность турецкой пехоты столь убийственно плотной, что тяжелые свинцовые шарики картечи насквозь прошивали по два человеческих тела, застревая лишь в третьем.

Если бы в ту суровую эпоху уже существовало такое понятие как «мясорубка», оно бы идеально и без прикрас описало то, что творилось под стенами. Густые, почти черные брызги крови веером разлетались над истоптанной землей, оседая на серых камнях. Люди падали сотнями, сбиваясь в жуткие, стонущие кучи, словно невидимая исполинская коса в одно мгновение лишила их опоры под ногами.

— Огонь! — еще две пушки выплюнули клубы сизого дыма, отправляя в толпу новую порцию картечи.

— Стрелкам — вольная охота! — скомандовал Корней Чеботарь. В его голосе, сквозь грохот боя, проскользнула даже некоторая ленца — спокойствие бывалого командира, с холодным удовлетворением осознающего, что нити победы уже намертво зажаты в его кулаке.

Конечно, османы совершили грандиозную, непростительную ошибку. Ослепленные яростью и гордыней, они не взяли крепость в правильную осаду, побоялись сразу доложить своему высокому командованию о потере переправы и, самое главное, при штурме русских позиций не стали дожидаться подхода тяжелой осадной артиллерии.

Понадеявшись нахрапом, словно заразившись пресловутым «русским авось», взять каменную твердыню было невозможно, особенно когда ожесточенные защитники заранее изготовились к бою, а все тяжелые врата были наглухо заперты.

Но турки упрямо шли. Переступая через бьющихся в агонии товарищей, скользя по залитой кровью траве, они не считались с катастрофическими потерями. Передовые шеренги уже прорвались вплотную к крепостным стенам и начали с остервенением приставлять к ним тяжелые деревянные лестницы. Уцелевшие турецкие офицеры, обезумев от отчаяния, обнажив сабли, гнали солдат прямо на убой.

Такую унизительную пощечину — позволить дерзко, прямо из-под носа увести стратегически важную крепость, контролирующую переправу через Дунай — можно было смыть либо большой кровью, либо остаться с позором на всю оставшуюся жизнь.

Что скажет великий визирь или сам владыка Блистательной Порты, когда узнает страшную правду? Что рядом с крепостью спокойно стояли два турецких полка, пускай и не полностью переправившиеся, но в большей своей массе боеспособные, и при этом они просто проводили растерянным взглядом идущих на прорыв русских кавалеристов! Они ничего не сделали. Они даже приветственно раскланивались с переодетым врагом! И то, что турецкие офицеры в тот момент даже представить себе не могли, что мимо них марширует неприятель, было теперь крайне слабым, жалким оправданием, не спасающим от шелкового шнурка.

Под стенами творилось форменное избиение. Пока что — избиение в одни ворота. Штуцерники демонстрировали запредельную, немыслимую скорость перезарядки своего нарезного оружия, сливаясь с винтовками в единый смертоносный механизм. А почерневшие от пороховой копоти артиллеристы, не жалея ни себя, ни раскаленных стволов, без сомнения, взяли бы золото на любом чемпионате по скорости заряжания орудий, если бы кому-то пришло в голову устроить подобные соревнования посреди жестокой войны.

Но слепой фанатизм турок делал свое дело. Вот уже первый турецкий пехотинец, перекошенный яростью, взобрался на каменный парапет. Один из русских бойцов, не дрогнув, хладнокровно разрядил в грудь этого отчаянного смельчака тяжелый пистолет. Турок рухнул вниз, с истошным воплем увлекая за собой еще двоих сотоварищей, карабкавшихся по скользким перекладинам. Но следом, словно обезумевшие муравьи, лезли уже другие.

— Гранаты в дело! — сорванным голосом закричал Чеботарь, с холодком осознавая, что его приказ несколько запоздал.

На двух участках крепостной стены уже вовсю кипела лютая, беспощадная рукопашная схватка. Звенела сталь, хрустели кости, лилась кровь. Русские бойцы были к этому готовы, хотя