Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

на лицо. И у него внутри щёлкнуло — поверх дежурного торгового оранжевого прошла тёплая волна, как когда в холодный дом вносят чайник, — он молча наклонился и вытянул из-под прилавка другой мешок, поменьше, зашитый по горловине суровой ниткой.

Рис там лежал красноватый, тяжёлый, в бурой пудре. Я растёр зерно, пудра сошла, под ней обнаружилось плотное, почти стеклянное тело с тёмной продольной жилкой. Настоящая.

— Сколько замачиваешь? — спросил он между делом, ставя гирю на весы. Вопрос был не праздный. Это был экзамен, и я его узнал.

— Не замачиваю. Промываю до чистой воды, и всё.

Он ничего не ответил, но взвесил три кило, а потом, уже завязывая пакет, сыпанул сверху горсть барбариса и придавил ладонью:

— От меня. Гостям салам передавай.

Дальше пошло по списку, которого я нигде не записывал. Морковь — жёлтая, два кило, и треть оранжевой, чисто для цвета, потому что жёлтая на срезе даёт правильный вкус, но выглядит бледно. Зира — целая, не молотая. Молотая пахнет пылью с прилавка и выдыхается за месяц, а целая молчит до последнего и раскрывается только в ладонях, когда её растираешь над казаном. Я взял щепоть, растёр, поднёс к лицу — продавщица наблюдала за мной с выражением, с каким смотрят на дегустатора в винном погребе. Чеснок — головками, нечищеный, в сухой шелестящей рубашке. Острый перчик — два, целиком, и оба я обкатал в пальцах по кругу, проверяя бока. Треснувший перчик в плове — это лотерея. Лотерей на сегодня у меня в плане не значилось.

Пока торговался за морковь — не из экономии, а из уважения к жанру, тут не торговаться неприлично, — поймал себя на мысли, от которой стало смешно и немного тошно. Я закрывал сделки на миллиарды и волновался меньше. Но там между мной и провалом стояли юрист, аудитор, финансовая модель и три страницы ответственности сторон мелким шрифтом, и в самом плохом случае платили деньги, а деньги — материя восполнимая. А тут между мной и провалом не стояло вообще ничего. Я, казан и шестеро мужчин, которые с рождения знают, как должно быть.

Казан привезли к одиннадцати. Дима за рулём, Мишка при грузе. Двенадцать литров, чугун, чёрный изнутри и снаружи, с треногой под дрова — Толян в прошлом году принял этот комплект от клиента в счёт долга, и с тех пор казан жил в дальнем углу склада, накрытый картонкой, и ждал своего часа. Вдвоём мы сняли его с площадки, и я сразу вспомнил, сколько весит настоящий чугун: килограммов пятнадцать пустой, и весь этот вес висит на кромке, за которую его берёшь. К мешку берёзовых дров была примотана изолентой записка на обороте наряд-заказа, толяновскими печатными буквами: «Не спали посёлок».

— Толян сказал, если получится — ему тарелку, — доложил Мишка, обшаривая глазами Лерин газон, дом, гараж на две машины и Володину «Камри» у ворот. — А если не получится, то две, и он никому не расскажет.

Я выдал обоим по бутерброду с курицей и отправил обратно, пока Мишка не начал снимать сторис.

Дальше двор превратился в цех. Я вытащил стол, поставил доску, разложил ножи. Прокалил казан с крупной солью — соль потемнела, вытянула из чугуна остатки чужой истории, — и высыпал её под забор, в крапиву. Наколол дров. Развёл огонь и дал ему прогореть до злого жара без пляски — пламя, которое красиво пляшет, ничего не готовит, оно только красиво пляшет.

И пошёл по тактам.

Курдюк, нарезанный кубиком с ноготь, лёг в раскалённый чугун и сразу заговорил. Он вытапливался минут двадцать, и я гонял шумовкой по дну, а он темнел и съёживался, и в конце остались золотые шкварки размером с гречишное зерно. Шкварки я откинул в миску и присолил, и с миски тут же начала таскать Лера. Подходила с лицом ревизора, брала одну — «последнюю, честное слово» — и уходила, чтобы вернуться через пару минут за следующей последней.

Мясо я опускал частями, по три-четыре куска, и тут важнее всего звук. Кусок должен зашипеть один раз и громко. Если шипит тихо и тянет — жир не добрал температуру, и мясо тогда не жарится, а обижается, пускает сок и варится в собственном унынии. У меня шипело коротко и яростно, с паром вверх, и корочка вставала на глазах. Дым от казана шёл в мою сторону — ветер за весь день так и не сменился, — и к третьей закладке глаза у меня текли, а рубашка пропахла насквозь.

Лук — полукольцами, в тот же жир, и тут секундомер не работает. Лук ведут до цвета, за которым уже гарь, и момент ловится не глазами, а носом: запах перекатывается со сладкого на тёмный, ореховый, почти хлебный, и с этого самого момента, у тебя есть секунд двадцать, ну тридцать. Я поймал. Руки, чьи бы они ни были, поймали.

С морковью вышла первая производственная стычка. Я резал её ножом, соломкой, вручную, гора росла медленно, и на третьей морковке за спиной раздались шаги.

— Ген, подожди. — Лера принесла из кухни тёрку, ту, у которой сменные насадки. — Вот, смотри. Тут крупная есть, специально для корейской морковки. Две минуты — и вся твоя гора.

— Убери, пожалуйста.

— Почему? Она же ровно режет, ровнее, чем ты.

— Ровнее. Только она её при этом мнёт, а мятая морковь пускает сок. — Я не оборачивался, потому что лук в казане не давал мне такой роскоши. — Где сок, там не жарка, а тушение. Она у нас развалится в первые десять минут и превратит зирвак в пюре. Плов из тёртой моркови — это каша с амбициями.

— Ты уверен?

— Лер. Если бы тёрка тут годилась, узбеки за тысячу лет как-нибудь об этом догадались бы. Они народ хозяйственный.

— Вопросов больше не имею, — сказала она с достоинством и унесла тёрку на вытянутой руке, как выносят из квартиры изъятое вещественное доказательство.

Потом был зирвак, и я выгреб из-под казана половину дров.

— А теперь мы чего ждём? — Лера заглянула через плечо.

— Мы не ждём. Мы строим. Зирвак — это фундамент, тут спешить нельзя ни в какую. Дом потом можно перекрасить, окна поменять, крышу перекрыть. Фундамент — нет.

Час зирвак шёл на медленном огне, вполголоса, еле булькая по краю. Я трижды снимал пробу с деревянной ложки и дважды не добавил ничего — не потому что было идеально, а потому что рука тянулась досолить от волнения, а не от вкуса. Эту руку я знал ещё с прошлой жизни. От волнения она