Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Вот оно что. Я переложил руку с рычага на её ладонь.

— Тамару Андреевну прошла? Прошла. Библиотекаря с сорокалетним стажем допроса, между прочим.

— Тамара Андреевна проверяла меня. — Лера повернулась ко мне. — А эта бабушка будет смотреть на тебя. Того ли ты привёз. Это, знаешь ли, страшнее.

Умная женщина. Возразить мне было нечем, и я сказал единственное, что знал точно:

— Ешь всё, что дадут. Проси добавку. Хвали пирожки. Это валюта, курс стабильный.

— Записала. — Она достала из сумки коробку, перевязанную лентой, посмотрела на неё с сомнением. — Чашка фарфоровая. Нормально? Я перебрала всё: духи — глупость, конфеты — как секретарше на восьмое марта… Или чашка тоже мимо?

— Чашка встанет в сервант, за стекло, и будет показываться гостям со словами «это мне Лерочка подарила». Пить бабушка будет из своей, с отбитой ручкой. И это высшая форма признания, имей в виду.

Лимонные пузырьки поутихли. До Дубков Лера даже задремала на полчаса, а я вёл машину и думал, что везу знакомиться с бабушкой женщину, у которой оборот больше, чем у половины района, и что нервничает она сильнее, чем перед всеми своими монополистами разом. Что-то в этом было правильное. Про настоящую цену вещей.

* * *

Дубки открылись за поворотом как всегда сразу, без подготовки: изгиб дороги, рябины вдоль обочины, зелёная крыша над знакомым срубом. На столбе калитки, на самом верху, сидел Маркиз и делал вид, что нас тут никто не ждёт.

Бабушка вышла на крыльцо раньше, чем я заглушил мотор. В новом платочке — я такого у неё не видел, васильковый, — и по одному этому платочку можно было понять, как она готовилась.

Лера выбралась из машины, одёрнула сарафан, взяла коробку с лентой. Плечи у неё были каменные.

— Здравствуйте, Зинаида Пав…

— Худющая-то какая, господи, — сказала бабушка, всплеснув руками. — Это чем же вас в Москве кормят, что вы такие все прозрачные? Иди сюда, дай хоть посмотрю на тебя.

И обняла. Сразу, с крыльца, не дав договорить отчество. Лера на секунду застыла с коробкой на весу, а потом я увидел, как каменные плечи оттаяли, и рука её легла бабушке на спину, осторожно, как кладут руку на что-то очень дорогое и хрупкое.

— Валерия я, — сказала она куда-то в платочек. — Можно Лера.

— Лерочка, значит. Вот и славно. Иди руки мой, у меня пирожки стынут, а стылый пирожок — это уже не пирожок, а документ о том, что хозяйка ворона.

Экзамена не случилось. Я шёл следом с сумками и понимал, что зря готовил Леру к обороне: бабушка приняла её заочно по моим рассказам, еще месяц назад, когда планировала грядки, и сегодня просто выдавала готовое решение. Совет директоров в одном лице, кворум имеется, вопрос закрыт единогласно.

За столом стояла окрошка и пирожки двух сортов, с капустой и с яблоком. Лера ела так, что мой инструктаж не понадобился: добавку попросила сама, на втором пирожке зажмурилась, и бабушка, увидев это зажмуривание, расцвела, как рыбак при поклёвке.

Коробку с лентой Лера вручила между окрошкой и чаем, и я засёк момент по её ушам — уши порозовели раньше слов. Бабушка разворачивала подарок обстоятельно, ленту смотала и отложила в шкатулку, бумагу разгладила. Достала чашку, поднесла к окну, посмотрела на просвет.

— Батюшки. Тоненькая какая, аж светится. Это ж красота, а не посуда. — Она встала, открыла сервант и определила чашку за стекло, на среднюю полку, рядом с фотографией деда. Постояла, поправила на миллиметр. — Вот тут будет жить. Гостям стану показывать: скажу, что Лерочка подарила.

Чай себе она налила в старую, с отбитой ручкой. Лера поймала мой взгляд, и губу она прикусила вовремя — смех удержала, только плечи дрогнули. Прогноз сбылся дословно, до серванта включительно.

— Чем же ты, Лерочка, занимаешься-то? — спросила бабушка, подвигая ей четвёртый пирожок.

— Тканями торгую. Оптом, с Азией работаю.

— Купчиха! — обрадовалась бабушка так, словно Лера призналась в родстве с космонавтом. — У нас в роду купцов не было, одни работяги да такс… — она вовремя остановилась и поправилась, слегка закашлявшись, — милионер один, и то, пропал где-то.

На её оговорке я чуть не поперхнулся, но оценил конспирацию. Бабушка тем временем продолжала, как ни в чем не бывало:

— Будешь первая. А готовить умеешь, или в Москве это уже отменили?

— Плохо, — честно сказала Лера. — Учусь вот. У Гены.

— Этот научит. — Бабушка глянула на меня с гордостью и подозрением одновременно, у неё это умещалось в один взгляд. — Он, на сколько его знаю такой: за что ни возьмётся — через месяц хоть в телевизор показывай.

Я жевал пирожок и не встревал: у бабушкиных формулировок был свой фарватер, и лишние уточнения там только мешали.

— Алиса, — велела она колонке в красном углу, — скажи, какая завтра погода.

— Завтра в вашем районе до двадцати трёх градусов, без осадков, — отрапортовала Алиса и добавила: — Отличный день, чтобы провести его с близкими.

— Ишь ты. Подлизывается, — сказала бабушка. — Алиса, помолчи, у нас гости.

— Хорошо, молчу.

Лера уронила ложку в окрошку. Смеялась она до слёз, вытирала глаза запястьем и начинала снова, а бабушка сидела довольная — номер с колонкой был у неё, судя по отработанности, гвоздём программы.

Потом был двор. Дождь накануне прошёл серьёзный, тропинка к грядкам чавкала под подошвой. Сапоги с ромашками пошли в дело под бабушкино одобрение: «Хозяйственная, сразу видать». Лера в них поверх сарафана выглядела как обложка журнала «Приусадебное хозяйство», о чём я ей и сообщил. Мне пообещали расправу.

У забора бабушка притормозила и показала главное:

— Гортензии, Геночка подарил. Гляди, «Анабель» первые шапки выкинула, белые будут, с кулак. Две соседки её пока цвет набирают, они попозже пойдут.

Кусты прижились, держали тугие зелёные соцветия, и одно уже белело по краю. Я смотрел на них и вспоминал гортензии у другого забора. Июльский полдень, лейка оттягивает руку вниз, дужка режет пальцы, из носика плещет мимо, и половина воды уходит на горячую дорожку. Дорожка темнеет пятнами, тянет от неё мокрой пылью и нагретым камнем. Мама смеётся за спиной и говорит, что из меня выйдет садовод. Была эта картинка моя или не моя, я так и не понял. Лежит такое в голове без подписи, а кто её туда положил, я выяснять давно перестал. Загнал поглубже, на сохранение. Сегодня был не её день.

— А вот это, — бабушка подвела Леру к