Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Чай он пил по-старому, из стакана с подстаканником, привычка со времён, когда сутки делились на дежурные и отсыпные. Кабинет над его центральным сервисом был обставлен без роскоши: стол, сейф, карта области на стене. На карте флажками были отмечены сервисы — свои синим, чужие красным. Красных за последний год поубавилось.

Андрей вошёл без стука, положил на стол серую папку и остался стоять.

— Всё по Петрову, Вадим Сергеевич. Как просили — полностью.

— Садись, чего ты как на докладе. — Орлов подвинул папку к себе, но открывать не спешил. — Своими словами. Что нарыл?

— В том и дело, что ничего. — Андрей сел на край стула. — Биография ровная, как рельс. Флот, автоколледж, таксовал, сервис держал — сгорел сервис, работник погиб. Долги, развод, жена ушла к коммерсанту в Подольск. Год назад — дно днищем: коммуналка просрочена, кредит висит.

— А потом?

— А потом с конца года начинается кино. — Андрей загнул палец. — Адвокат с Тверской, ставка у которого больше, чем у Петрова месячный оборот был. ЧОП, камеры, тревожная кнопка. Сканер за сто двадцать. Гаражи скупает с переплатой, наличными, не торгуясь. Механикам платит выше рынка. И держится, Вадим Сергеевич, вы же сами с ним говорили. Таксисты так не держатся. Он паузы держит, как…

— Как следователь на допросе, — сказал Орлов. — Видел. Дальше.

— Дальше искал, откуда деньги. Кредитов нет. Наследства нет. Выигрышей нет. Криминала не видно. Деньги есть, а источника нет. Так не бывает.

Орлов отпил чаю, посмотрел на карту. Помолчал.

— Бывает, — сказал он. — Ровно в одном случае так бывает, Андрюша. Когда источник не хочет, чтобы его видели. Человек не сам поменялся, ему спину подпёрли. Вопрос — кто. — Он наконец открыл папку, полистал не читая, закрыл. — «ВентИнвест» этот, где он у Романова помощником сидит. Возьми под лупу. Учредители, движение по счетам, кто деньги заводил. Не запросами в лоб — аккуратно, через своих.

— Понял. А если и там чисто?

— Если и там чисто… — Орлов повернул стакан в подстаканнике, и ложечка тихо звякнула. — Значит, чистили профессионалы, а это уже само по себе ответ. Знаешь, Андрюша, я в органах пол жизни отслужил и одну вещь усвоил крепко: самые большие неприятности начинаются не там, где нашёл. Там, где искал и не нашёл.

Андрей забрал папку и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту с флажками. Красный флажок на Московском шоссе под Серпуховом торчал среди синих, как заноза.

— А если покровитель у тебя тот, о ком я думаю, — сказал он вслух, сам себе, пустому кабинету, — то разговаривать с тобой, таксист, надо очень вежливо.

Он допил чай и пододвинул к себе телефон.

Глава 3

Телефон после отцовского звонка ещё лежал тёплым у сахарницы, когда я прислушался к дому. Из гардеробной шёл ритмичный шорох — дверцы там ходили по третьему кругу. Выезжать мы собирались к десяти, на часах не было и девяти, и по всему выходило, что Лера на ногах с рассвета.

К столу она вернулась собранная, при укладке, только янтарь её шёл мелкими лимонными искрами, частыми, как пузырьки в минералке. Один сарафан лежал на стуле в прихожей, второй висел на двери. Брюки, судя по звукам поражения из гардеробной, выбыли ещё в четвертьфинале.

Я доваривал овсянку и между делом перебирал в голове текучку. Толян прислал фото ещё в семь: на площадке у ангара лежали серые секции ворот, их привезли накануне вечером, и рядом для масштаба стоял Мишка, подпирая верхнюю, как атлант. Крылов божился, что в понедельник пролёт встанет и поедет вверх под собственным мотором. Я показал фото Лере:

— Смотри. Ворота будущего. Пол года назад у меня вместо ворот была дверь съёмного бокса, и та на честном слове держалась.

— Красивые, — оценила Лера. — Мишку не придавит?

— Мишка сам кого хочешь придавит. Он на шинке да на мойке за полгода вон какой вырос, мать не узнаёт.

Конверт мой шёл третьи сутки — по прикидкам, где-то между перевалкой и Дели. Я мысленно вёл его, как диспетчер ведёт фуру с товаром: граница, перегруз, склад, таможня, у которой нет к нам вопросов. Смешное занятие — следить за письмом, которое нельзя отследить. Успокаивало тем не менее исправно.

— Галина Петровна мне сегодня в восемь утра план прислала, — сказала Лера, гоняя ложкой овсянку. — Перехода на удалёнку. В субботу. В восемь утра. Таблица на три листа, всё по колонкам. Бухгалтер даже выдыхает по форме.

— Это она от облегчения. Дай ей месяц — в отпуск запросится.

— Уже. На июль подала, впервые за десять лет на лето, я проверила. — Лера покосилась на меня, но тему «доброго человека» развивать не стала: на неё у нас со вчерашнего вечера действовал мораторий.

— Кстати. — Я сходил в прихожую и вернулся с пакетом, который прятал там с четверга. — Форма одежды на сегодня. Согласована с принимающей стороной.

Она заглянула внутрь и достала резиновые сапоги. Тридцать седьмой размер, зелёные, в белую ромашку — других в магазине у трассы позавчера не нашлось, я брал что было.

— Это что?

— Дресс-код. Бабушка ещё в четверг по телефону предупредила: после дождей к грядкам не пройти. Велено прибыть в сапогах.

— Я думала, ты пошутил тогда. — Лера повертела сапог, разглядывая ромашки. — Ген. Я сегодня знакомлюсь с бабушкой милиардера в резиновых сапогах с ромашками.

— Ты сегодня знакомишься с бабушкой, у которой кот сначала оценит твои сапоги, а потом решит, жить тебе или нет. Ромашки — твой козырь.

Она примерила сапоги прямо поверх на босую ногу и прошлась по кухне, серьёзная, как на подиуме. Я держал лицо сколько мог. Секунд пять, наверное.

* * *

Гостинцы собирали по утреннему Лериному списку — вот, значит, что она писала в халате, пока я думал про рынок: чай подороже, докторская, сыр помягче, зефир. Пока грузились, она дважды переспросила, не мало ли везём, и один раз — прилично ли в сарафане. Я носил сумки и помалкивал: лимонные искры такими разговорами не гасятся. Их гасит только бабушкино крыльцо.

— Слушай, — сказала она в машине, когда уже Серпухов остался позади. — А что ей говорить вообще? Про что с ней разговаривать?

— Про огород. Про кота. Про меня можешь гадости — она поддержит и своих добавит.

— Я серьёзно. — Лера смотрела в окно, и губы у неё чуть шевелились, как перед выступлением. — Ген, я с монополистами торгуюсь и не потею. Вчера человека на восемь миллионов подвинула, у него чуть галстук не развязался. А тут нервничаю, вот честно. — Она помолчала