Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

вечно хотела улучшить что-нибудь в последний момент, и однажды из-за одной такой улучшенной строки в договоре юристы разгребали три недели, а я потом извинялся перед человеком, который меня же и спасал.

Лера за этот час подходила четыре раза. В первый — попробовать, и я дал. Во второй — с солонкой, и я солонку забрал. В третий она сказала: «А может, картошечки туда, чуть-чуть», и на это я даже отвечать не стал, просто посмотрел, а она сказала «всё-всё, поняла, я пошла» и ушла сама. В четвёртый она подкралась с ложкой наперевес, и я отогнал её молча, шумовкой, тем самым движением, каким гоняют кота от стола.

С телефоном получилось хуже. Первый заход был ещё до зирвака: она возникла в дверях с трубкой у уха.

— Я просто узнаю, свободен ли он сегодня в принципе. Чисто теоретически. Информация лишней не бывает, ты сам говорил.

— Я говорил не про это.

— Всё. Отбой.

Второй заход — через час, телефон она держала экраном ко мне, как парламентёр белый флаг.

— Смотри, я не звоню. Я просто держу вкладку открытой. Вкладка ничего не делает.

— Вкладку тоже закрой.

Третий пришёлся на рис, и тут я даже не обернулся:

— Лер. Положи телефон.

За спиной стало тихо, потом стукнуло о доску — положила. Она подошла и встала рядом, сбоку, чтобы видеть моё лицо.

— Как ты понял? Ты стоял спиной.

— У тебя лицо человека с планом Б. Оно шумит.

Рис я промывал в тазу, меняя воду. Лера стояла рядом и считала вслух, как на аукционе:

— … шестая. Седьмая. Ген, это восьмая вода, ты серьёзно?

— Значит, скоро конец.

На девятой вода сошла прозрачной, будто из-под крана. Я разложил рис поверх зирвака ровным слоем и не стал перемешивать — граница между мирами до времени неприкосновенна, — а воду лил через шумовку, чтобы струя не пробила в рисе кратер. Вода встала над рисом на палец. Я утопил в горку чесночные головки, целиком, в рубашке, рядом уложил оба перчика. Дал огню съесть воду до последнего вздоха, собрал рис горкой, проткнул до дна черенком в четырёх местах, накрыл крышкой и замотал крышку полотенцем.

— Двадцать минут, — сказал я. — Крышку не поднимать.

— А если там…

— Не поднимать. Никому. Мне в первую очередь.

Вот это и оказалось самым дорогим за весь день. Не рынок, не час зирвака, и даже не дым в глаза. Двадцать минут стоять рядом с закрытым казаном и не проверить. Я два десятка лет прожил по принципу «доверяй, но проверяй», причём вторую половину любил заметно сильнее первой, а тут — пар работает, и либо ты ему веришь, либо у тебя каша с амбициями.

Я сел на ступеньку крыльца. Под крышкой негромко, по-заводски шумел пар. Спина чуть ныла. Пахло дымом, бараниной и зирой — та щепоть, растёртая над огнём, стояла во дворе, как аккорд, когда руку с клавиш уже сняли, а звук ещё висит.

Я смотрел на свои руки. Сейчас они сделают, пожалуй, самое честное дело за оба моих срока. Накормят людей, пришедших в дом.

Хлопнула дверь. Лера вышла на крыльцо уже одетая — светлое и простое. Посмотрела на меня, на замотанный полотенцем казан, постояла секунду, тронула меня за плечо и ушла обратно, накрывать.

Умная женщина. Я это, кажется, уже говорил. Скажу ещё не раз.

* * *

Приехали в шесть, двумя машинами.

Кто из них старший, я понял раньше, чем открылась первая дверь, — по тому, как машины встали: вторая на полкорпуса позади первой, и никто не вышел, пока не двинулся он. Алишеру Каримовичу было за шестьдесят. Сухой, прямой, в лёгком светлом костюме, на котором за два часа от аэропорта не завелось ни одной складки. Руки у него были не под этот костюм — крупные, с узловатыми пальцами и коротко срезанными ногтями, руки человека, который лет до сорока работал ими всерьёз. Часов он не носил вовсе. По-русски говорил чисто и медленно, с паузами человека, которого никто никогда в жизни не перебивал.

С ним приехали пятеро. Племянник, представленный как переводчик, — молодой, в очках, за весь вечер не перевёл ни слова и, по-моему, скучал. Худой человек с тонкой кожаной папкой и мокрым лбом. И трое помоложе, из которых один был с расплющенным ухом — борцовским, такое ухо ни с чем не спутаешь, — и держались они, как держится хорошо обученный периметр: рядом, но не вплотную, и всегда лицом к воротам.

Володя отработал ворота без единого лишнего движения. Открыл, показал, куда встать, поздоровался, назвал по имени-отчеству и растворился так, что через минуту его во дворе уже не было. Лера встречала у крыльца: приветствие, полупоклон, заготовленная фраза про честь для её дома. Фразу эту она репетировала в среду перед зеркалом, я слышал через дверь и деликатно не вошёл.

Фраза не понадобилась.

Алишер Каримович пожал ей руку, начал отвечать что-то положенное — и остановился на середине слова. Повернул голову. Ноздри у него шевельнулись, как у человека, поймавшего в чужом городе запах из собственного детства. Он извинился коротким наклоном головы и пошёл не в дом. Он пошёл во двор, на дым, к очагу, и пятеро развернулись за ним, как вагоны за локомотивом.

У казана он остановился и осмотрел хозяйство. Треногу. Прогоревшие дрова, подгребённые к центру. Полотенце поверх крышки. Стол с ножами и доской, на котором я не успел прибраться. Потом посмотрел на меня — я как раз стоял с шумовкой, в рубашке с закатанными рукавами и с ожогом на предплечье, полученным ещё на луке.

— Сами? — спросил он.

— Сам.

Он не сказал на это ничего. Отошёл к столу — мы накрыли во дворе, под навесом: лепёшки, помидоры с луком без всякого масла, зелень горой, два чайника — и сел так, чтобы видеть казан. Периметр рассадился по какой-то своей схеме, и я отметил, что человек с папкой оказался дальше всех от старшего. Что это значит, я оценил позже.

Раскладывал я тоже сам. Не помощник, не человек из ресторана — хозяин. Рис горкой, морковь с нутом сверху, мясо разобрал на волокна, барбарис по верху. Самую крупную головку чеснока, разомлевшую до состояния масла, положил на тарелку старшему.

И дальше случились четыре секунды, которые я прожил как четыре минуты.

Интерфейс не помогал совершенно. У всех шестерых стоял плотный бархат без единой прорехи — ни искры наружу, ни трещины или хотя бы какой-то подсказки. Эти люди держали эмоции, как хороший термос держит чай,