КОМСОМОЛ-5 - Ольга Войлошникова

Причина быстрой разрядки любых артефактов на обезмагиченной местности выяснилась и опытным путём подтвердилась умниками из Новосибирского магического университета ещё до их отлёта. И оказалась до банальности проста и даже очевидна. Природа стремилась восстановить естественное положение вещей, вернуть себе нормальный фон. И если у людей оставалась хоть какая-то натуральная защита, и накопитель мага мог держать накопленный заряд до начала его применения, то у артефактов никакой такой защиты не было. Попадая в безмагическую зону, они начинали терять энергию, утекающую, словно вода сквозь решето.

Выход предложил князь Михаил Дашков. Опираясь на семейный опыт (а у мощных огневиков Дашковых он был накоплен преизрядный), Михаил пошёл путём проверенным — дал семейным мастерам задание изготовить специальные ящики, выстеленные изнутри той магоупорной тканью, что шла на изготовление одеял-простыней для молодых отпрысков рода, которые не могли пока чётко контролировать свой дар. Ткань эта несла основную функцию: не пропускать магические эманации. Для верности её проложили в несколько слоёв так и этак, чтоб ни наружу, ни внутрь.

Ящики в качестве хранилища показали себя отменно. Единственное — стоило только открыть крышку, сразу начиналась разрядка. И если артефакты-накопители догадались упаковать каждый в свою коробушечку, то с лечилками казаки торопились, не желая потерять лишней капли заложенных в них свойств.

— Живей-живей, братцы! Партия четвёртая, принимай!

— А ежли б кажную в тряпошный кулёк завернуть из этакой материи, — озарило вдруг Андрюху, — можно было б и с собой таскать, а? без потери качествов?

— Эва, очнулся! Вон Володя, когда у Дашковых в мастерской получал, попросил на пробу лоскутков. Супружница ему нашила навроде чехольчиков под эликсиры. Скажи, Володя⁈

— Скажу вам! — сердито крикнул названный Володя с другого конца двора. — Давайте сюда партию! Петрович чёт синеет, дотерпел бы до батюшки!

— Бегу-бегу, — заторопился с очередным ящичком Андрюха, но, протягивая бутылёк не утерпел: — Так что чехольчики-то?

— Бодрилку отлично держит, — вливая лечилку в рот беспамятному Петровичу и придерживая ему подбородок, сурово кивнул Володя. — Целительные вечером проверим. Если останутся.

Да уж, никто не ожидал, что не успеют они манатки разложить, как состоится подобный штурм. Ящики с целебными эликсирами пустели один за другим.

— Кто есть тут синеет? — строго спросил позади голос отца Бенедикта.

— Сюда, батюшка! — хором сказали Андрюха с Володей, расступаясь.

* * *

Отец Бенедикт

Отец Бенедикт, с трудом переживавший отсутствие привычной сутаны (словно свою шкуру с него сняли, а чужую натянули, ей-Богу!), смирился уже и с этим необычным русским обращением. Аркадий Ильич тоже иногда называл его батюшкой, забывшись или увлёкшись чем-то. Но казаки, кажется, другого обращения к священнику и принять не могли. Да и ладно. Как там в русской пословице? Что-то, кажется, про посуду? «Хоть кастрюлей назови, только на печку не ставь» или нечто в этом духе? Вот и будем придерживаться сей мудрой тактики.

С лёгким кряхтением опустился он около очередного тяжёлого. Бегло осмотрел его состояние. Настроился. Кивнул сопровождающему его казаку:

— Я готов, герр Лёха.

Лёха, который (руководствуясь той же пословицей) был готов терпеть, что странный батюшка в клетчатой рубахе с чужого плеча называет его почему-то Герлёха, споро раскрыл ящик с артефактами, достал один малый ящичек, крышку сразу плотно закрыл, а ящичек вручил отцу Бенедикту.

— Спасибо, герр Лёха, — кивнул священник.

— М-гм, — только и гукнул Лёха. Поправлять батюшку по поводу своего имени в настоящий момент он полагал затеей излишней. Мало ли, недослышал, может? Лишь бы казаков подлечивал.

Отец Бенедикт мысленно начал составлять целительный конструкт, и лишь в самом его конце быстро распахнул крышечку ящичка, зачерпнул маны и немедленно направил целительный поток в организм умирающего. Да, всё следовало делать быстро и предельно чётко — и всё равно неизбежны были манопотери. Артефакт начинал стремительно разряжаться уже в момент открытия крышки шкатулки, в которой он хранился. Следующие досадные потери происходили в момент забора энергии магом. И совершенно уж чудовищные — в процессе непосредственного творения магии. Словно открывался клапан, в который под мощным давлением утекало втрое, впятеро больше, чем потребно.

Отец Бенедикт понимал, что следуя жёсткой логике войны, в первую очередь следовало бы исцелить тех, кто ранен не столь сильно — чтобы из пациентов средней тяжести они превратились в здоровых или хотя бы почти здоровых. Но он не мог переступить через себя и бросить тяжелораненых, которых чудом доставили живыми в этот двор. Их таких и так ушло трое — не вынесли транспортировки. Последний скончался буквально в воротах мельницы. Для пожилого священника, оказавшегося беспомощным в этот момент, произошедшее было чудовищным. Он просто не успел добежать несколько шагов, хотя уже держал в руках накопительный артефакт!

— Как хотите, герр есаул, — сказал он тогда Дмитриеву, — я начну с тех, кому хуже всего. Я не смогу смотреть, как они умирают.

И, что поразительно, этот командир сразу его поддержал! Хотя оба они понимали всю степень риска, и что до половины подразделения может остаться в состоянии госпиталя. И остальные казаки поддержали! Менять быстрое выздоровление на жизнь товарищей никто не захотел.

И вот теперь отец Бенедикт вскрывал одну артефактную коробочку за другой, начиная с самых сложных пациентов и страшно боясь, что на всех припасённой магии не хватит…

СНОВА ПО ТЫЛАМ

Дорога на Клостервальд

25 января 1948 года, полдень

Аркадий

Выбор у меня был шикарный — бежать среди бела дня через поля полярным медведем, радуя всех встречных-поперечных этаким экзотическим видом, или перекинуться в вид человеческий, в котором (напомню) обряжен я был в форму франкского лейтенанта Буше, пусть не настолько попугайскую, как у польской вольницы, но всё же, с моей точки зрения, излишне яркую и для здешних мест почти столь же редкую, как белый медведь.

Поэтому, пока позволяли леса и перелески, я всё-таки бежал в шкуре, слегка извалявшись в попавшемся по дороге подтаявшем на солнце болотце.

Расписной прям до умопомрачения.

Это камуфляж! — возразил я Зверю. — Да и потом, перекинемся — станем снова чистыми, ты же знаешь.

Но вот начались сплошные лоскуты полей, и я притормозил на окраине леса, озадаченный.

И что будем делать?

— А вон дорога, — вслух пробормотал я. — Предлагаю залечь и дождаться кого-нибудь.

Сне́га в окру́ге, конечно, уже и в помине не было. Но более умного варианта мне не представлялось. Разве что изображать на дороге голосующего франка.

А почему бы,