41 - ый год. Часть 2 - Виталий Егоренков

там порт в дребезги разгромили, массу ценного имущества уничтожили. Коменданта Кёнигсберга из-за этого инцидента разжаловали в рядовые и отправили на Восточный фронт в штурмовую роту. — Шольберг показал пальцем вверх. — Наш генерал не хочет похожей судьбы. Он пообещал в случае чего взять под Москву с собой всех кто не обеспечит надлежащую безопасность этой базе. Ладно, проваливайте, ищите вашего Ганса и возвращайтесь с грузом. Или готовьте манатки и ждите перевод на Восточный фронт.

Мы козырнули интенданту, сели в машину и поехали обратно.

Вслед нам злобно лаяли собаки, немецкие овчарки, лучшие друзья людей.

— Какие мысли, Беляков? — спросил я у особиста, напряжённо крутящего руль Опель Блитца.

— Очень серьёзная охрана, товарищ старшина. Так как в Кёнигсберге здесь не получится. Даже если и сможем взять базу штурмом, то положим слишком много людей. Надо думать. — ответил Беляков задумчиво. — Может быть хрен с ней с этой базой? На ближайшие пару недель? Пока немцы не расслабятся?

— А как же наши под Ленинградом? — спрашиваю я. Без ехидства. Мне действительно интересно.

— Будем перехватывать грузы после Риги. По возможности. Ослабим немного давление на наших. — предложил Беляков. — На базу бестолку нападать. Поляжем все сдуру. Красной армии под Ленинградом наши трупы ничем уже не помогут. Может быть это и вовсе ловушка для чрезмерно самоуверенных партизан?

— Согласен, Беляков. Базу оставим на десерт. — решил я. — Будем бомбить вражеские блок посты.

Глава 7

8 августа 41 года 12.50

Со следующим блокпостом вышло не совсем хорошо.

Наши бойцы видимо слишком расслабились от предыдущих успехов, привыкнув гасить фрицев в таких маленьких отрядах практически без потерь, поэтому выходили из машин и окружали немцев довольно небрежно.

В итоге на пустом месте потеряли целых трёх наших солдат. Один из фрицев прежде чем его упокоили, успел бросить гранату.

После боя я собрал горе- партизан кружком и минут пятнадцать выедал им мозг маленькой ложечкой.

После чего заставил копать могилы погибшим, а сам вместе с Беляковым стал допрашивать двух немцев, которых мы оставили в живых.

Один из них, белобрысый молодой ефрейтор, гордо отказался отвечать на вопросы и стал требовать гарантированного Женевской конвенцией уважительного отношения к военнопленным.

Особист его слушал-слушал, затем неожиданно пырнул ножом в горло и грустно сказал оставшемуся рядовому фрицу:

— Твой комрад храбрый солдат… был, но очень глупый. Где мы, партизаны, ему уважение тут оказывать сможем? Как тебя зовут, комрад?

— Ганс… Ганс Шмульке. — испуганно запинаясь ответил фриц. Гибель товарища по оружию его сильно впечатлила.

Кровища очень эффектно хлынула из ефрейтора, выбивая из его соратника остатки храбрости.

— Жить хочется? — спросил особист ласково. Как мать заблудшее, но всё равно любимое дитя.

Ганс согласно закивал. С риском вывихнуть себе шею.

— Ну и хорошо. Рассказывай. — велел особист.

— Что рассказать?

— Про маму, папу, про родимый город, про невесту. — усмехнулся Беляков. — Но лучше сначала про свою службу, про обязанности, про периодичность связи с командованием. И тогда у тебя будут все шансы увидеть своих родных и близких.

Немец быстро рассказал про периодичность созвонов с руководством, про то что через четыре дня их должны будут сменить другие солдаты из охранной дивизии.

— Молодец, комрад, — похвалил его Беляков. — Будешь ты жить долго и счастливо. А пока помоги похоронить наших солдат и своих товарищей.

Работай лопатой, думай как хорошо что хоронят не тебя и не делай глупостей. Невесту как зовут?

— Грета. — запинаясь ответил Ганс, слегка покраснев.

— Если хочешь чтобы она рожала детей тебе, а не какому-то вшивому Фрицу или Эриху, не делай глупостей. — сказал Беляков с суровыми нотами в голосе.

Вдохновив немца подобным напутствием, мы оставили на посту команду в два десятка бойцов и двинулись дальше по дороге, снимать следующие немецкие посты.

Через несколько дней фашисты, обеспокоенные чрезмерными потерями своих караванов, устроят всеобщий шмон, и большая часть моих товарищей на подменных постах погибнет смертью храбрых.

Зато мы ещё на какое-то время оттянем закрытие блокады Ленинграда.

По крайней мере должны оттянуть.

Группа армий Север и так не фаворит по распределению ресурсов среди ставки Гитлера, А так мы еще слегка обмелим этот и так не слишком полноводный ручей.

Тогда может быть трагедия блокады Ленинграда в этом мире будет не настолько масштабной, как в моей реальности.

Сотня-другая тысяч жизней мирного населения стоит того чтобы порвать жопу на британский флаг.

И лучше если это будет не наша жопа, а немецких тыловиков.

На следующей стоянке нам повезло.

Бойцы уговорили меня остановиться возле небольшого озерца, пополнить запасы воды и по быстрому сполоснуться, постирать запасные портки, мундиры.

Всё-таки несколько дней на жаре без водных процедур крайне негативно влияет на психологическое состояние и здоровье солдат.

Поэтому мы занялись мыльно-рыльными делами и едва не пропустили одинокий легковой Мерседес, бодро едущий по дороге на Восток.

Хорошо ещё что Беляков Быстро окунувшись, успел одеться в немецкий мундир и тормознуть машину.

Оттуда вышел гордый как тысяча чертей, бодрый как молодой Боярский, белобрысый чувак в мундире гауптмана Люфтваффе, украшенный медалями как новогодняя ёлка.

— Я тороплюсь, ротенфюрер. Чего вам нужно? — спросил он надменно и недружелюбно.

— Тут шалят партизаны, гауптман, — особист на всякий случай вытянулся по стойке смирно.

— Я разве похож на русского партизана? — спросил гауптман, широко улыбаясь идеально белыми зубами.

— К сожалению, они переодеваются в нашу форму и неплохо говорят по-немецки. — Беляков сделал вид грустный и непреклонный. — Покажите пожалуйста ваши документы и проясните конечную цель поездки.

Гауптман с видимым неудовольствием протянул папку с документами:

— Только поскорее, ротенфюрер, меня ждут русские самолёты и русские окопы. Фон Лееб застрял