Путь Скорпиона - Павел Владимирович Волчик

верёвку и с первого раза обвила её вокруг нижней ветки. «Когти кошки» прочно засели в дереве. Иви повисла, махнула ребятам рукой и поползла вверх, упираясь ногами в ствол.

Мальчишки переглянулись.

– Ловко, – сказал Мур. – А мне так и верёвка не нужна.

Он оглянулся – не смотрит ли кто? – отошёл за ствол, размотал повязку и начал карабкаться вверх, цепляясь своей крючковатой лапкой за кору.

И минуты не прошло, а они уже сидели на ветке, болтая ногами.

– Давай к нам, Ахти! Чего ты там ждёшь?

– Жду, может, и у меня отрастут когти, – ответил парень и, вздохнув, полез по верёвке неуклюже и медленно, сгорая от стыда, что и тут девчонка оказалась проворнее его.

Вид отсюда и впрямь открывался чудесный. Они оказались высоко над головами людей, видели шатры, сцену, стражников на городской стене и одинокие кораблики, плывущие по Горькому морю.

Настроение зрителей едва заметно переменилось. Разрозненный шум сменился единодушным рокотом.

На деревянный помост упала роза.

Странно, но прилетела она не из зрительного зала, а с другой стороны сцены.

Ахти видел, как по толпе передаётся, словно шелест ветра, тихое «Ш-ш-ш!».

Наконец в полной тишине из толпы зрителей раздался голос:

– Кто положил цветок на дороге?

Тишина. И вдруг ответ с той стороны сцены:

– Это бродяга. Не будь к нему строгим.

– Я у себя всех бродяг принимаю, – ответили голоса из толпы. – Ты это знаешь?

Тишина. Такая долгая, что кто-то хихикнул.

И снова голос из-за сцены:

– Я это знаю.

Зрители взорвались рукоплесканиями, свистом и криками. Ахти замер на ветке, всё в груди сжалось в ожидании представления. Он мельком взглянул на лица своих друзей: Иви и Мур улыбались и не спускали глаз со сцены.

Гулко ударил барабан. Раз, другой. Забил мерно, ритмично. К нему присоединилась звонкая ман-дора. Заголосила дудка.

– Танец Розы, – шепнула Иви и сжала кулачки.

– Смотри с дерева не рухни, – ответил Ахти и сам едва не упал, когда на канатах появилась стройная розовая фигурка.

Танец Розы… Сложно было простому уму Ахти, не любящему звонких метафор, найти подходящие слова, чтобы описать то, что он видел, чтобы постичь ту красоту, которую вызывали плавные, но сильные движения переодетой в трико Рузиль.

И всё-таки ему было с чем сравнить этот танец. С безумным галопом на спине лошади, когда ветер холодит лицо. С молчанием зимнего леса, когда в глубине чащи гулко стучит дятел. С пожаром, который бушевал в «Мамочкином приюте». С холодной гладью озера, по которому скользит лодка. С вихрем, что чуть не перевернул лодку на реке. Со смертельной скачкой кулкури, разящих мечами врагов. И с живой трепещущей розой, пробивающейся сквозь камни развалин и распускающейся навстречу утреннему солнцу…

– Мальчики, – толкнула его плечом Иви, – дышать не забывайте.

Ахти с трудом перевёл взгляд на лицо Мура и увидел там своё отражение: раскрытый рот, блестящие от восторга глаза.

– Она будто летает по воздуху! – прошептал он.

Фигурка Рузиль взмывала вверх, на канаты, удерживала равновесие на головокружительной высоте и скользила вниз по тонким лентам. Но и на земле её танец продолжал проникать в души зрителей. Они смотрели, и их лица горели надеждой.

И когда барабаны забили так часто, что зашлось сердце, а танцовщица быстро закрутилась, толпа начала скандировать «Ру-Ру! Ру-Ру!» и считать: «Раз, два, три, четыре…»

Она кружилась и, казалось, такой скорости не могла выдержать ни одна живая душа. Сейчас она упадёт! Рухнет с края сцены!

Но тело Рузиль не знало усталости.

«Тух-тух!» – в последний раз пробасил барабан. И всё смолкло.

Ру-Ру прошла по прямой три быстрых шажка и прыгнула в толпу.

Навстречу поднялся лес рук. Розовая фигурка словно нырнула в волны, но не утонула – замерла на поверхности. Зрители ликовали, свистели, смеялись.

Бережно девушку опустили, и она скрылась в толпе.

А на сцену под раскатистые удары медных тарелок начало подыматься чудо-юдо. Были у него и копыта, и длинные уши, и даже бычьи рога и пёстрая грива.

На переодетом осле восседал Ориоль, босоногий, в своей телогрейке из овчины, с деревянной короной на голове. В одной руке – тыква, в другой – деревянная булава.

Не дойдя и до половины наклонного помоста, осёл остановился. Ориоль, не теряя величавого вида, ударил пятками по бокам животного. Осёл не сдвинулся с места.

В толпе раздались смешки.

Ориоль снова попытался сдвинуть осла с места тычками – тот осклабился и крикнул.

Тогда Ориоль свистнул, и на сцену поднялся Зубрик в тунике без рукавов. Его оголённые руки напоминали перекрученные корни столетнего дуба. Просто стоя на земле, он был выше всадника.

Ориоль жестом показал, что хочет слезть. Зубрик подставил руки и согнулся. Ориоль всё с таким же чванством перекинул ноги, споткнулся и упал прямо в объятия Зубрику.

Толпа прыснула со смеху. Особенно громко хохотали дети на сушильнях.

Зубрик потоптался на месте с Ориолем на руках и осторожно поставил его на помост. Мнимый царь обошёл осла, как бы ища причину его остановки, поднял хвост и отшатнулся.

Ориоль показал Зубрику, что осла нужно сдвинуть. Тот упёр свои могучие ноги в доски и, напрягшись, начал толкать осла в зад. Осёл снова осклабился, но с места не сошёл.

Ориоль снова свистнул. Пришли Тамаз и Яго. Они тоже помогали толкать осла – ничего. Неудачливый король почесал булавой в затылке, затем поскрёб спину. Снова забрался на осла.

На этот раз Бродяги работали в команде: трое толкали, а Ориоль ударял пятками.

Не подействовало. Зрители хохотали до слёз.

Ориоль свистнул. С другой стороны сцены засеменил Ёркель в высоком колпаке. Он мрачно приблизился к ослу, вынул из колпака морковь, и осёл тут же пошёл за ним к центру сцены.

Зрители захлопали. Яго, Тамаз и Зубрик, поклонившись, ушли.

Ориоль спрыгнул на помост, снял корону и надел на голову Ёркелю. Ёркель тоже поклонился и ушёл.

Все смотрели на Ориоля. А он гладил ослика по носу и молчал. Потом внимательно оглядел толпу, так что Ахти показалось, будто даже его на дереве он одарил взглядом, и крикнул:

– Дурные вести или праздник? Что сначала?

– Праздник! – заревела толпа.

Ориоль закивал кудрявой головой, как бы говоря: «Да-да, это я предвидел».

– Едят ли после сладкого мёда горькую полынь? – спросил он.

– У нас и на обед одна полынь! Где бы мёду попробовать? – ответил женский голос.

–