Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

визита важных ночных гостей, с глаз долой убрав за толстые городские стены всю эту бездарную нежить, праздную, сволочную шушеру, что заполняет по ночам улицы и отбирает у него воздух.

Оказавшись на просторе Дворцовой, ангел побежал прытче. Он бежал по гранитным плитам прямиком к Александровскому столпу, опелёнутому защитной сеткой и невидимому из-за реставрационных работ. Перед колонной он резко остановился.

– Любовь – безумие, – крикнул ангел. Его крик, обретая плоть, тугим ветром наполнил площадь. Ветер рвал ворот моей рубашки, давил в грудь и тормозил бег. – Для кого-то умереть под колёсами – что божьей росой напитаться, – рассмеялся он диким смехом и исчез за защитной сеткой.

* * *

Грохотали металлические леса, сердце прыгало, дрожали колени. Не я одолевал высоту, а она одолевала меня. Где-то надо мной булькал смех – это он, ангельское отродье, потешался над моими усилиями. Пусть смеётся, отступать ему некуда. Как и мне уже некуда отступать. Впереди одно только небо, а внизу… внизу меня больше нет.

Я догнал его на верхней площадке. Он стоял с воздетой десницей и крестом в левой руке. Бронза его платья и крыльев потемнела и обросла патиной. Голова была опущена низко, а во взгляде, направленном на меня, не было ни смеха, ни жалости – только тот небесный покой, что ждёт каждого, кто его достоин.

Снизу, с глубины площади, прячущейся за колеблющейся завесой, прилетел перебор гитары, и голос, тот самый, из «Маяка», пропел, пробивая ночь:

Там, веселея на свободе,

О берег плещется волна

И никогда на горькой ноте

Не обрывается струна.

Куплет, который мне не допели. «Вот, значит, чем кончается песня. Конец хороший. Значит, не всё потеряно».

В глазах ангела я увидел свет.

Смотритель маяка улыбался.

К чёрту

Рассказ

– Пошёл ты уже, дядя Ваня, Иван Данилович, к чёрту, – сказали в жилуправлении. Добавили: – Задолбал, ходивши! – И прикрыли дверью глаза.

«Вот как!» – подумал Иван Данилович.

Подумал ещё: «А что? К чёрту так к чёрту, почему нет?»

Пошёл.

Искал он чёрта три дня, отыскал лишь под утро пятницы.

На тихой улице Педрина. Или Пудрина, точно дядя Ваня не помнит.

Дом старый, довоенный, красивый. Напротив булочная.

«Не здесь ли?» – думает дядя Ваня.

Зашёл в парадную, нюхает. Нет, не сера, моча.

Когда пообвык глазами, смотрит: лестница узкая, дальше площадка тесная, батарея, над ней окно. На батарее – человек вроде бы.

Сидит. Молча. Смотрит на дядю Ваню.

«Чёрт? Не чёрт?» – Иван Данилович размышляет.

Спросить робеет: а как не чёрт?

И то: голова в уборе, ботинки, брюки, хвоста не видать, рогов и копыт тем более.

Решился дядя Ваня.

– Чёрт? – спрашивает.

– Чёрт, – человек ему.

– Ага, – кивает Иван Данилович.

Чёрт ему:

– Что «ага»? Почему киваешь?

– Племянник, понимаешь, из Будогощи жить со мною желает, – излагает Иван Данилович. – Жаль Женьку, племянника, пропадёт совсем без призору.

– Женька? – чёрт спрашивает.

– Женька, – говорит дядя Ваня.

– Капитонов?

– Капитонов, ага.

– Нет, – чёрт говорит. – Этого не пропишу, хоть зарежься. Хоть, – говорит, – душу продай, а Капитонова Женьку не пропишу.

– Да ты, – обижается дядя Ваня, – не знаешь моего Женьку.

– Я твоего племянника вот как хорошо знаю, – чёрт говорит. – Вот он где у меня сидит, этот твой племянник из Будогощи. – Чёрт проводит себе черту на горле.

– Врёшь, – сердится дядя Ваня. – Ты, наверное, моего Женьку с другим каким-нибудь Женькой спутал. Не моим.

– Это как это, – чёрт кричит, – не твоим! В Будогощи, – чёрт кричит, – один Капитонов Женька. Есть Колька, Лёнька есть, три Володьки, все Капитоновы. Но они тебе не родня.

– Это как это не родня?! – Иван Данилович аж вскипел. – Это Лёнька мне не родня? Да Лёнька мне через троюродного дядю Семёна родственник.

– Не знаю никакого дядю Семёна, – упёрся чёрт. – И Капитонова твоего Женьку не пропишу.

– Слушай, – начинает догадываться Иван Данилович. – Да ты честно чёрт, без подвоха? Документ у тебя при себе имеется?

– Документа у меня при себе нету, – чёрт говорит, – а доказать – докажу.

– Давай доказывай, – соглашается дядя Ваня.

– Выйди из парадной на пять минут, – говорит чёрт, – а когда я тебе крикну: «Входи» – входи.

Дядя Ваня выходит. Напротив булочная. На ней часы. На циферблате – двенадцать.

Проходит минута. Четыре, пять. На часах двенадцать.

Ждёт ещё. На часах двенадцать.

Дальше ждёт. Двенадцать. Часы не ходят.

Дядя Ваня тогда в парадную. На площадке пусто. Окно распахнуто, подоконник грязный.

Сверху крики:

– Вот он, держи! Который с тем, который на стрёме, сука!

Вокруг народ, жильцы в основном. Схватили дядю Ваню, оторвали на пиджаке пуговицу. Приехала милиция, увезли.

Продержали день, ночь, отпустили.

– Пошёл ты уже, дядя Ваня, Иван Данилович, к чёрту, – сказал сержант. – Задолбал, сидевши. – И дверью прикрыл глаза.

«Вот как!» – подумал Клёпиков.

Домой пришёл, собрал чемодан.

Наутро послал телеграмму в Будогощь: «Встречай сегодня вечерним поездом. Дядя Ваня».

И уехал ко всем чертям.

Пришельцы с несчастливыми номерами

Повесть

1

Курилка и Задница – это с одной стороны, с другой – мы с Валентином Павловичем

Курилка стоял на углу возле бывшей бабаевской булочной и прожигал папиросой воздух. Уже от татарского дома в нос ударял её дрянной запашок, словно был в бычке не табак, а была в бычке нестираная стройбатовская портянка. Я задержал дыхание, прикрыл лицо носовым платком, в нём ещё жили запахи парикмахерского одеколона. Раз, сосчитал я Курилку.

Напротив булочной у зарешеченного окна ателье стоял его антипод, человек положительный, некурящий, стоял крепко, оттопырив напоказ задницу и блестя скошенным глазом. Вообще-то, он делал вид, что интересуется женской модой: манекен за стеклом, хотя и принадлежал к универсальному полу, обряжен был исключительно в женское, – но этот блестящий глаз, но эта задница навыкате… Я назвал его Задницей.

Курилка и Задница. Чёт. Возможно, где-то рядышком ещё двое – Бежевый и Холодный. Итого: четверо. Тоже чёт. И я, один, без пары, идущий этим гадам навстречу. Не́чет.

Чётников следовало бояться. В пресловутом Зазеркальном альянсе по лупанаризации и упорядочиванию парности (или, сокращённо, в ЗАЛУПе) они играли роль малую, это по меркам обывателя оттуда, из Зазеркалья, по меркам же обывателя, мирно попивающего чаёк в ленинградской коммунальной квартире, чётник, или же залупанец, так их чаще называли в народе, был силой грозной, куда более грозной, чем вечно голодный милиционер или брат его меньшой – уголовник.

Миновать перекрёсток не получалось. Проходные дворы остались все позади, Климов переулок второй год как перегорожен работами – итак,