Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Малкин пить за миф отказался. Он сказал, уставившись на Верочку волооко:

– Если посмотреть на женщину выше пояса, то самое интересное у неё спереди. Если посмотреть ниже пояса – то интересное у неё с обеих сторон. А пить за миф я не буду. Я буду пить за живых людей.

– Ты меня ещё в разрезе представь, – рассмеялась на это Верочка не совсем натуральным смехом.

– Гы, в разрезе, а что, неплохо, – сказал бородатый справа и мутным глазом скользнул по Славику.

Славик сидел напротив, и там ему вдруг сделалось худо от этого скользящего взгляда, как будто ему задели какой-то важный и чувствительный нерв. И пришла отчего-то мысль, уже слышанная где-то когда-то: люди не хищники, люди – падальщики. Хищники убивают сами и питаются свежим мясом. Падальщики же питаются падалью, мясом, уже подпорченным, уже несвежим, с запахом и гнильцой. Кладут его для верности в холодильник, чтобы окончательно не протухло, а потом достают и пользуются – вот тебе и венец природы.

И как-то это связалось с теми, что сидели сейчас напротив, лицами прижимаясь к Верочке и мороча её пьяную голову. Поэтому Славик встал, навис плечами над закусками и бутылками и резким движением рук схватил падальщиков за их жёсткие бороды. Затем дёрнул их на себя и, когда головы Гавриила и Михаила не по-архангельски замолотили глазами, повернул их лбами друг к другу и сдвинул вместе с весёлым стуком.

Вот тогда и зазвонил телефон. Далеко – в кармане у Хренова. Славик понял, это была Жар-птица, но удар, пришедшийся ему вскользь, разделил её и его на превратившиеся в вечность минуты.

В стену долбанула бутылка. Визг обалдевшей Верочки и японская матерщина Хренова соединились с хрустальным звоном летучего бутылочного стекла. Архангелы кружили над ним, дуя в трубы и сверкая мечами.

– Ну-ка, суки, отошли на три метра, – рявкнул Славик в их заросшие лица.

Трубы смолкли, мечи померкли. Ну ещё бы им не померкнуть, когда над ними, как над блокадным городом, зависла, устрашая и обездвиживая, смерть, зажатая в железную оболочку.

«Бомба = Любовь». Славику вдруг сделалось весело. Не выпуская из руки бомбу, он нащупал другой, свободной, тёплую лодочку телефона, достал его и нажал на вызов.

– Привет, Жар-птица, это я, помнишь? Может, встретимся… если хочешь?

В трубке сперва молчали. Потом раздался тихий смешок. Славик вслушивался памятью в Павловск, вспоминая тот давний смех, от которого смеялись деревья и кувыркались в воздухе воробьи.

– Не разочаруешься? – ответила трубка. – Сколько лет прошло с того Павловска?

Славик подсчитал: тридцать пять.

– Может, лучше сразу? Как бомба? – Голос в телефоне стал глух.

– Что «как бомба»? – не понял Славик и подумал: «Какая бомба?»

Потом взгляд его упёрся в неё, в этот адский факел без пламени, вознесённый над присмиревшим миром и выжидающий, как чеховское ружьё, приказа режиссёра за сценой.

Он спросил:

– Откуда тебе известно?

– А ты вспомни, – сказала трубка. – Тебе она нужнее, чем мне.

И он вспомнил. Это был он. Тот парень, оравший под каруселью, что всё нормально, что потерпите, мол, пока он что-то там на что-то там не заменит. Славик ведь подошёл к нему, уже после, проблевавшись и освежившись: кривой рот, ржавчина на виске, какие-то невнятные объяснения. Да, конечно, это был он, тот сухой в кафе на Васильевском, связавший его, сегодняшнего, с осенью того далёкого года. Карусель, не прекращая движение, растянувшееся на годы вперёд, снова перевернула Славика поседевшей головой вниз.

«А любовь? – подумал вдруг Славик. – Я любил тебя, я ждал тебя, я нашёл тебя».

Голос в трубке сказал ему:

– Любовь – бомба. Она как смерть. Раз взяла, уже не отпустит.

Смотритель маяка

Рассказ

В «Маяке» хорошо всегда, и водка здесь дешёвая, и закуска. И всякие советские артефакты радуют взгляд со стен, с подоконников, отовсюду – крашенный под бронзу бюст Ленина, передовица газеты «Правда», вправленная в рамочку под стекло, пишмашинка «Ундервуд» образца двадцать четвёртого года с русским шрифтом, пыльной кареткой и навсегда запавшей клавишей с буквой «Х» и много чего другого. Мне, человеку прежнему, свыкшемуся с такими реалиями и с трудом умеющему вписаться в современный жизненный обиход, нравится здесь бывать. И люди все в «Маяке» тихие, шумные сюда не заходят. Шумные – это Ржевка-Пороховые, подальше от культурного центра, а если даже и в центре, то, скорее всего, на Лиговке, где когда-то заправляли чубаровцы, если кто-то о таких ещё помнит.

Я хожу в «Маяк» потому, что мечта у меня была – давно, в моей шумной юности, – сбежать из города на маяк. Романтик я был тогда, Стивенсона читал, Киплинга, Александра Межирова. Если честно, я их и сейчас перечитываю, только не говорю никому, чтобы не обвинили в инфантилизме. На маяк я не сбежал, хотя предложения были, – во-первых, женился я по любви и страсти, во-вторых, курсы надо было кончать какие-то, чтобы управлять маяком, чтобы корабли не убились, чтобы жёны моряцкие вдовами не стали из-за меня, а дети – си́ротами. Только всё равно это в прошлом.

В настоящем – сижу я в «Маяке», думу думаю, хватит ли ещё граммов на двести «Беленькой». Про маяк, куда я так и не смог сбежать, мыслей нет уже, испарились. Тут какой-то тенорок сиплый, он сидел в компании у окна, вдруг запел, брякая себе на гитарке. Хреновато, надо сказать, брякая, я когда-то брякал повеселее.

Вообще-то, я терпеть не могу, когда в мой внутренний космос проникают посторонние звуки, особенно если я сосредоточен на важной теме. А тут – тенорок, гитарка… Это всё равно как в кинозале во время фильма кто-то начинает сморкаться или разговаривать по мобильнику. Мысли сбились, я был вынужден терпеливо слушать.

– Трясутся царства и народы, – сипел тенор, лохматя струны, – погода портится, а я б…

Мне это его «а я б» понравилось. Я стал слушать дальше.

– Собрал в дорогу бутерброды, и я б уехал на маяк, – продолжал он.

«Это что же, про меня, что ли? Это ж я хотел на маяк уехать».

Я удивился.

– Я понимаю, там не просто, – пел дальше сиплоголосый, – у друга не займёшь трояк…

«Подойти, может, спросить, про кого она, эта песня? – подумал я вдруг. – Хотя мало ли на свете романтиков, пока их жизнь трактор не переехал».

Я вздохнул и решил не спрашивать.

– Но это ж ведь не просто остров, не просто остров, а маяк, – пел человек с гитарой.

Я загрустил, а он продолжал