Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

словно чая в разноцветном мелькании увидеть призрак того странного существа, которое он себе придумал. Она ему представлялась ангелом, летучим рыжеволосым ангелом, потому что на карусели тогда, когда Славик сквозь поволоку му́ки хотел увидеть источник радости, солнце было ровно в том месте, где смеялось её лицо, и огненная солнечная корона не давала различить частности. А потом, уже на дорожке, отходящей в сторону от аллеи, он увидел, может быть, не её, а рождённый в сознании образ, не обязательно стыкующийся с реальностью.

* * *

Выйдя за кладбищенские ворота, Славик не поехал домой. До вечера ещё далеко, деньги в кармане были, пара выпитых стопок рождала смутное ожидание какой-то непредвиденной встречи, и предчувствие этой встречи пробуждало неоформленное желание совершить что-нибудь выдающееся – влезть на фонарный столб, чтобы крикнуть вселенной: «Дура!», заскочить по дороге в рюмочную, благо на Васильевском острове ещё не все они были сброшены с капиталистического корабля современности, набить морду хаму, в конце концов, если таковой подвернётся.

Проходя мимо дома Ванчика, Ванчик жил на Малом, угол с Четырнадцатой, он потянулся к зарешеченному окну, темнеющему над цоколем из гранита, и настучал пальцами по стеклу простенький ритмический звукоряд. Тюлевая занавеска в окне вроде дёрнулась, но сразу же успокоилась. Что-то рыжее мелькнуло сквозь тюль и обожгло его лучом инженера Гарина. Луч прожёг оливиновый пояс памяти и снова вытащил наружу из подсознания золото осеннего Павловска, и того рыжеволосого ангела, и почему-то ощущение тошноты, словно Славик опять завис вниз головой на умершей карусели.

Он дошёл по Малому до Седьмой, свернул по ней к знакомой кафешке с тремя барными стульями вдоль стены и телевизором с поющим Киркоровым. Принял стошку, закусил бутербродом. Вспомнил про покойного Ванчика, снова взял, на этот раз пятьдесят.

Справа вдруг прорезался голос.

– Слышь, приятель, – услышал Славик, – тебе бомба авиационная не нужна? Почти новая, ещё не взорвавшаяся.

Славик обернулся на голос.

– Возьми задёшево, такую нигде не купишь.

– Почему это? – спросил Славик.

Человек был вроде знакомый. Где-то Славик этого человека видел. Бровь разбитая, сам сухой, ржавое пятно на виске, рот кривой, когда улыбается.

– Она блокадная, в сарае её нашёл. Была прикопана, а я откопал.

– Сколько стоит? – поинтересовался Славик.

– Махнём сначала, – сказал Славику сухой человек и показал на Славиков ещё непочатый пластик.

– Ты сначала покажи свой товар, – ответил ему Славик миролюбиво, хотя всё же наметил на всякий случай на лбу полузнакомого незнакомца место для лобовой атаки.

Сухой сильно перекосился на́ сторону и, не сводя оголодавшего взгляда со Славиковой пластиковой посудины, вытащил из-за спины бомбу.

Бомба была красивая, хотя и местами битая. С ангельскими крылышками стабилизаторов, чуть подпорченных временем и стихией. Но пустая, охолощённая, так сказать. То есть лишь оболочка.

– А начинка? – спросил Славик сухого.

Тот упёрся размытым взглядом в задумчивое Славиково лицо и сказал размытым, как и взгляд, голосом:

– Начинка нынче дорого стоит. Тут стаканом не обойдёшься. И вообще, – он посмотрел в потолок, – я её чеченцу продал.

– Слушай, друг, а мы не знакомы? Где-то я твою рожу видел. – Славик взял со стойки стакан и бесшумно чокнулся с бомбой.

– Всякий всякого где-то когда-то видел. Я ж по улицам хожу, не по облаку, и не лежу в могиле, как некоторые. – Человек, торгующий бомбой, поставил товар на стойку побитой макушкой вверх. Держалась бомба устойчиво. – Красавица! Смотри, какая фигура! Бери, покуда не передумал, тебе она нужнее, чем мне.

* * *

Ближе к ночи Славик проснулся и на ощупь побрёл на кухню пошукать чего-нибудь в холодильнике. Челюсть ныла, он притронулся к ней и обжёгся о вылезшую щетину. Вроде брился с утра. Или нет? Точно брился, перед тем как идти на похороны. Ладно. Щетина – мелочи. Он провёл ладонями по лицу и обнаружил два источника боли. Бровь и челюсть. Это ещё откуда? Славик щёлкнул клавишей выключателя. На кухонном столе перед ним стояла ржаво-серая дура, нацеленная битой макушкой на трещину на осыпающемся потолке.

Славик вспомнил вчерашнее приключение. Правда, только его начало, как он всё-таки дал по вымени этому настырному бомбоноше. Дальше что-то было ещё, но сначала первый пункт – холодильник.

Банка «Балтики» ему помогла, теперь можно было смотреться в зеркало. Славик с пивом поплёлся в ванную.

Он поставил пиво на полочку между собственной небритой физиономией и её зеркальным отображением; банка выросла межевым столбом на границе зазеркалья и призеркалья.

На лице увечий не обнаружилось. Чуть набрякла левая бровь, синяка, слава богу, не было, и внизу на левой скуле тонкой нитью протянулась царапина.

«Тебе она нужнее, чем мне», – вспомнилась вчерашняя фраза. Этот хмырь, которому Славик врезал, правда врезал чуть погодя, уже когда они покинули заведение и пошли… куда же они пошли?.. выдал ему что-то такое, после чего не врезать было нельзя никак.

– Ты не помнишь? – спросил Славик у отражения.

Зазеркалье усмехнулось в ответ и кивнуло на банку «Балтики».

Славик выпил, что оставалось в банке, а пустышку швырнул под раковину.

Про карусель он ему сказал, этому засранцу с авиабомбой. И про рыжее чудо на карусели. А тот заулюлюкал в ответ своим криворотым рылом, потом пристроил бомбу пониже пояса и начал дёргаться, как похотливый козёл. Вот тогда-то он уроду и врезал. И похоже, получил сдачи.

* * *

Освежённый балтийской свежестью, Славик воротился на кухню и щёлкнул пальцем по шершавому корпусу. Бомба вскрикнула голосом пустоты, заключённым в железную оболочку.

– Раз нужнее, значит нужнее, – сказал Славик и подмигнул ей.

«Бэк ин Юэсэсэр…» В шкафу в прихожей в куртке запел мобильник. Славик посмотрел на часы, вращающие стрелками на стене, они показывали четверть двенадцатого, и резво поспешил к телефону.

Звонил Малкин, крепко навеселе.

– Куда ты делся, голова непутёвая? Мы тебе с четырёх звоним. Всё нормально? Живой? Ты дома? – Фоном Малкину был густой замес из караоке и застольного гомона.

У Славика зашевелилась перед глазами длинная процессия чернокожих. Негры с дудками, трубами, саксофонами лихо играют джаз, а люди, провожающие покойного, движутся вприпляску за катафалком по весёлой улице Нового Орлеана. Это он вспомнил вдруг старую американскую кинохронику, сильно удивившую его в своё время. Тогда ему показалось диким такое сочетание несочетаемого – похороны и праздник с танцами. Сейчас, услышав музыку в телефоне, он уже нисколько не удивился, наоборот, слегка позавидовал, и почему-то подвернулось сравнение: «Бомба = Любовь», правда мало связанное с поминками.

Что такое любовь? Это смерть человека, которым ты был до свадьбы. Ты отрекаешься от себя ради простого факта: нужно жить для другого. Для другой. Иначе