Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

осталось четыре, все на взводе, поднимать будем по одной. Я слушал, заносил в книжку цифры и думал привычное рабочее: выставить успели меньше, чем могли, квадрат я обвеховал верно, и счёт сошёлся. Думал — и не чувствовал ничего, кроме холода в ногах и желания, чтобы баркас не качало.

Чувствовать я начал на обратном пути.

Михеев встретил меня у трапа «Сторожевого» с лицом человека, который весь день берёг новость и боится, что она протухнет раньше, чем он её отдаст. Подал руку, помог перевалить через борт и забормотал вполголоса, в сторону, как он умел докладывать настоящее — не «вашбродь, такое дело», а будто себе под нос, для порядка вселенной:

— На берегу-с про вас говорят. Жилин с базы привёз: будто бы вы, вашбродь, минную банку наперёд вызнали, оттого флагман и цел. По всей эскадре будто бы. Кто хвалит, а кто… — Он пожевал губами, подыскивая слово почтительнее того, что слышал. — А кто интересуется, откуда у лейтенанта такая память на чужие мины.

Вот оно. Я отдал ему фуражку и постоял секунду, держась за леер, пока баркас отваливал. Накануне, у поручня, я ощущал на месте вынутого осколка лёгкость. Справочник догорел, и завтра впервые приходило неизвестным. Лёгкость продержалась двое суток. Осколок вынули, а рана осталась открытой, и в неё, оказывается, можно было сыпать соль с берега.

— Кто интересуется, Михеев?

— А не знаю-с. Так, в воздухе. — Он мотнул подбородком на берег, на серую муть, под которой лежал Артур со своим штабом, госпиталем и Морским собранием. — В воздухе оно завсегда сперва. Я к чему, вашбродь. Вы здоровьем-то снова поинтересуйтесь, как намедни обещали не интересоваться. Денёк такой.

Огарёв подтвердил «денёк» получасом позже, в своей каюте, не поднимая глаз от бумаги, которую вертел в руках так, будто она жглась.

— Из штаба отряда отношение, — сказал он. — Касательно вас. — Он положил листок на стол, разгладил его ребром ладони и только тогда посмотрел на меня, и в глазах его была не то досада, не то предупреждение. — Представление о вашем назначении старшим офицером группы — придержано. Формулировка: «воздержаться до выяснения некоторых обстоятельств службы лейтенанта Маринина». Чьих обстоятельств, каких — не сказано. Бумага без подписи лица, одно «за делопроизводителя». Андрей Николаевич, я двадцать лет на службе и такие бумаги читаю, как боцман погоду. Это не задержка. Это начало.

Я взял листок. «Воздержаться до выяснения». Три слова, в которых не за что зацепиться: не отказ, отказ обжалуют; не обвинение, обвинению отвечают. Туман с печатью. Я уже знал руку, выводившую такие строки. Эта рука не подписывалась. Она ставила «за».

— Кто продал, как думаете? — спросил Огарёв. — Завистников у вас на эскадре теперь — полк.

— Завистник пишет рапорт, — возразил я. — Тут не рапорт. Тут промокашка. — Я положил отношение обратно. — Спасибо, Платон Сергеевич. Я этого ждал. Только думал — придёт позже.

— Чего вы ждали? — Огарёв прищурился. — Вы что же, и это знали наперёд?

Дурацкая оговорка, и сказал он её не со зла, само сорвалось по горячему следу берегового слуха. Но я увидел, как он сам себя услышал, как ему стало неловко, и отвёл глаза к бумаге на столе. Если уж Огарёв, который мне верил, поймал себя на таком вопросе, что же говорили те, кто не верил.

— Я ждал беды вообще, без точного адреса, — ответил я. — После всякого крупного дела кто-нибудь да придёт за счётом. Закон природы. Я только думал, что счёт предъявят громче — рапортом, очной ставкой, при свидетелях. А он пришёл по почте, на половине листа, без подписи. Могло быть хуже.

Он посмотрел на меня долгим взглядом старшего, потом убрал бумагу в стол.

— Идите отдыхать, — сказал он. — И вот что, лейтенант. Я под этой бумагой вас не выдам. Чего бы там ни «выясняли». На «Сторожевом» командир пока я.

Это стоило дорого, и он знал, что стоило, и сказал грубовато. Я поблагодарил его так же грубовато, по-мужски, и ушёл к себе. Думал я при этом не о Ставрове и не о штабе, а о простой и скверной вещи: моя главная сила в этом мире только что обернулась против меня, и оплатить выписанный ею счёт правдой было нельзя, правда лежала в таком сейфе, ключа от которого не было ни у одного следователя империи.

* * *

Векшин пришёл сам, под вечер, без предупреждения, против всегдашней своей манеры приглашать к себе, и уже этим он сказал мне половину того, зачем пришёл.

Я принял его на юте, в стороне от вахтенных, под кормовым фонарём. Ротмистр был, как всегда, сух и аккуратен, в штатском пальто, пахнущем табаком и дорожной пылью; прокуренные усы, глаза, что смотрели на меня и на тёмную воду за моей спиной зараз. Он не начал с дела. Он никогда не начинал с дела, он обходил его кругами, как обходят полынью, проверяя лёд.

— Поздравлять вас, я полагаю, не время, — сказал он, доставая папиросы. — Хотя дело сделано большое. Я ведь видел флагман нынче утром: стоит на бочке, целёхонек, и адмирал на нём живой и сердитый. Красиво. — Он закурил, прикрыв спичку ладонью от ветра. — Так красиво, Андрей Николаевич, что некрасиво стало мне.

— Говорите прямо, Павел Карлович. Вы умеете не прямо, я знаю. Сегодня я устал для кругов.

Он посмотрел на меня — оценил усталость, принял её к сведению, как принимал всё.

— Хорошо, прямо. Помните мою тетрадь? Запись от января, вашей рукою заверенная при мне: «до конца января, ночью, с моря». Я её хранил, как хранят страховку. Вы тогда поняли — для вас хранил: придёт день, кто-нибудь спросит, не задним ли числом лейтенант умён, а у меня бумага — нет, не задним, вот дата, вот свидетель. — Он стряхнул пепел за борт. — Так вот, день пришёл. Только страховка моя, Андрей Николаевич, обернулась другим концом. Тетрадь, которая доказывает, что вы предсказали войну верно, доказывает заодно, что вы её предсказали. А это, изволите видеть, само по себе вопрос. Большой. Не ко мне даже — выше.

Вода под кормой плескала безразлично. Я молчал и слушал, как он раскладывает передо мной то, что я и сам уже разложил, но из его сухого рта это звучало окончательнее.

— Меня третьего дня запрашивали, — продолжал он,