Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

В шестом часу со стороны прохода прошёл «Баян». Он шёл красиво и страшно: полный ход с места, дым столбом, башни на борт. Вирен спешил так, как спешат, когда уже знают, что опоздали, и надеются опоздать не совсем.

— На «Страшного» похоже, — сказал Огарёв глухо. — По времени, по месту. Концевой, отстал, к рассвету прибился к чужим.

Я не ответил. Ответ стоял у меня в горле и не годился для произнесения вслух: в моих книгах всё было так — шесть чужих истребителей на рассвете, сорок минут неравного огня, командир убит в первые минуты. Я дал Юрасовскому правило рассвета. Правило не дошло. Чужие правила надевают после первой беды, а первая беда не оставляла времени надеть.

Стрельба стихла, как обрезанная. Стало слышно дождевую капель с тента. Жилин у штурвала перекрестился, не спросясь.

В шесть двадцать с Золотой горы отсемафорили: «Баян» в виду неприятельских крейсеров поднимает людей из воды.

Поднимает людей из воды. В виду крейсеров. Это значило: стопорит машины под огнём, спускает шлюпки и стоит — стоит, пока гребцы выгребают к плавающим, и каждая минута этого стояния стоит дороже всей его брони. Вирен делал то, что в этой войне делали из раза в раз и что не вписывалось ни в какую тактику. Размен корабля первого ранга на горсть тонущих, броненосного крейсера на шесть шлюпочных гребков под шрапнелью. Я знал из книг, что размен сойдётся, «Баян» выйдет. Но те, кто стоял сейчас на его мостике, книг не читали. Они просто стояли.

В шесть сорок пришёл катер с флагманским флаг-офицером, и лейтенанту Маринину было приказано прибыть на «Петропавловск». Немедленно. С журналом и прокладкой ночного похода.

— Идите, — сказал Огарёв. И, когда я уже был на трапе, добавил без всякой связи: — Андрей Николаевич. Что бы там сегодня ни вышло — эту зиму вы прожили правильно. Это вам на случай, если сегодня забудете.

* * *

«Петропавловск» с утра походил на мозг, работающий при открытой черепной коробке: трапы, рассыльные, семафоры, флаг-офицеры с бумагами, и сквозь всё это — ровный, негромкий, успевающий всюду голос командующего.

Меня провели наверх через всю эту работающую машину, и по дороге я успел увидеть её изнутри — впервые с того январского вечера, когда лейтенант с «Полтавы» возил сюда свой первый доклад о сетях. Тогда флагман был учреждением: чистые палубы, скучающие вестовые, время, стоящее в очередях. Теперь это был организм военного времени: штабные писали стоя, прокладочный стол оброс офицерами в три слоя, начальник штаба Молас вёл разом три доклада и не путался, а у дверей штурманской рубки молодой великий князь, состоявший при штабе, держал стопку депеш с видом человека, твёрдо решившего быть полезным. Война переварила даже придворный блеск: здесь он был при деле, при бумагах, в общей упряжке.

Я доложил ночь: поход, потерю строя, пустые Эллиоты, чужой винт на кромке слышимости, время и пеленги. Макаров слушал, не перебивая, глядя поверх моей головы туда, где за Тигровым, на камнях, дотлевал выброшенный пароход.

— Видели его? — спросил он, когда я кончил. — Прошёл в полумиле, ваше превосходительство. Сидит плотно, выгорел до миделя. — Подойдёте позже с минёрами, опишете всё. Это потом. — Он повернулся. Лицо у него было серое от бессонной ночи, и борода казалась тяжёлой, как мокрая. — Теперь главное. «Властный» доносит: пароход до атаки работал у борта не меньше получаса. Ваше мнение — что у меня в квадрате?

— Банка, ваше превосходительство. Рваная, без правильных интервалов — он ставил в спешке и не кончил. От четверти до половины полного груза заградителя. Остальное ушло на дно вместе с ним или горит на камнях.

— Камни осмотрят. — Макаров сделал два шага вдоль поручня и обратно. — «Баян» ведёт бой в виду шести крейсеров. Мне надо выходить, лейтенант. Всей эскадрой и сейчас. А у меня перед проходом — ваша банка и ваш же тральный порядок, подписанный моей рукой. Сорок минут. — Он остановился. В первый раз за утро посмотрел на меня в упор, и в глазах его не было ни гнева, ни сомнения — только счёт, такой же, какой шёл у меня. — Сорок минут там стреляют. Ну, лейтенант? Вы эту петлю вязали — вам и предлагать.

Петля была моя. И ответ у меня был готов с ночи — я вязал его все сорок миль обратной дороги.

— Крейсерам и миноносцам — выходить сейчас: их осадка позволяет обойти квадрат южной кромкой, по протраленному вчерашнему, я дам точки. Броненосцам — по полному тралению. Сорок минут порядок выдержит, если катерам работать с подрывными партиями в две линии. «Баян» дерётся на отходе — Вирен умеет; крейсера успеют. А Того… — я секунду колебался, и Макаров увидел это колебание, — Того будет ждать эскадру у квадрата, ваше превосходительство. Вся его ночная работа сделана ради вашего выхода. Он рассчитывает на спешку.

— На мою спешку, — сказал Макаров медленно. Это не было вопросом, и я промолчал. — Хорошо считаете, лейтенант. Скверное утро вы мне посчитали. — Он уже отворачивался к флаг-офицерам. — Крейсерам — выход. Тральному каравану — полная работа, двумя линиями. Эскадре — по способности, за тралами. Маринин — при мне. Будете считать дальше.

Так я остался на флагманском мостике, в том месте и в том часе, которые тридцать лет были самой страшной страницей всех моих книг.

У дальномера, не мешаясь, стоял немолодой человек в статском, с седеющей бородой, и быстро, не глядя на бумагу, писал в альбоме карандашом. Верещагин. Он рисовал тральные катера. Я отвёл глаза: в моих книгах этот альбом подняли водолазы.

* * *

Следующие полтора часа я провёл на левом крыле мостика, в положении самом странном из всех, какие знала моя двойная жизнь: мне нечего было делать. Расчёт был сдан, порядок работал, катера шли своими двумя линиями, как нарисованные в моей же таблице, — и мне оставалось то, что я умел хуже всего на свете: смотреть, как другие исполняют твою арифметику, и не сметь тронуть ни одной цифры. Крейсера ушли южной кромкой в начале восьмого — «Аскольд» всеми пятью трубами, «Новик», за ними миноносцы первого отряда; их дымы ещё висели над зюйд-остом, когда оттуда перестали доноситься залпы. «Баян» выходил из боя. Что он выносил из него, кроме пробоин, мы