Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

датированной записью от января. «До конца января. Ночью. С моря». Запись, которая чуть не стоила мне всего, теперь могла стать оборонительным документом страшной силы: жандармский протокол того, что лейтенант Маринин предсказывает не задним числом. Я не просил Векшина её хранить. Я просто знал, что такие люди не выбрасывают ничего, и что в нужный день эта его привычка может оказаться между мной и ставровской папкой.

* * *

Двадцать девятого эскадра вышла в море — пятый раз за месяц, на полные пять часов эволюций, и вернулась в сумерках, усталая и довольная собой, как возвращаются с хорошей тренировки.

Перед тем выходом я впервые увидел свой тральный порядок в полном деле, от начала до конца. Затемно к проходу вытянулись катера; пары легли на створы; тралы пошли. Сорок одна минута — я засекал. Эскадра вышла по чистой воде, по вешкам, и ни один человек на её мостиках, кроме нескольких, не подумал об этом часе ничего, кроме «порядок». В том и был замысел: порядок. Умывание. Привычка, выставленная против привычки, — единственная честная драка на этой войне.

Я провожал её взглядом с дежурства и считал последнее. Выход был большой, образцовый, у всего рейда на виду — и по всем моим расчётам именно он должен был лечь последним доводом в японское решение: эскадра ходит регулярно, разворачивается там же, послезавтра-послепослезавтра выйдет снова. Пора сеять.

Вечером того же дня я сделал то, чего не делал ни разу за всю зиму: написал три письма разом и оставил их у Зарубина в денежном ящике, не отправляя. Матери — длинное, спокойное, на случай всякий. Рощину — короткое, со словом «спасибо», которое при жизни между мужчинами не выговаривается. И третье, без адреса, в одну строку, которое сам же и сжёг через десять минут, устыдившись: рано. Не та ещё степень знакомства, чтобы оставлять женщине письма на случай всякий. Но рука, написавшая «Вера Алексеевна» прежде головы, сказала мне о моих делах больше, чем я готов был услышать тогда.

А вечером с берега привезли приказ, и Огарёв прочёл его вслух, при офицерах, по своему обыкновению — ровно, без выражения:

Восьми миноносцам — в ночь на тридцать первое идти к островам Эллиот для осмотра и атаки обнаруженных сил противника. Два отделения. Во втором — «Сторожевой», «Расторопный», «Страшный», «Смелый».

Я слушал имена, и каждое падало, как костяшка на счётах. «Страшный» — Юрасовский, принявший миноносец три недели назад. «Смелый» — Бахирев. «Расторопный» — наша вечная пара. И мы. Состав второго отделения совпадал с книжным до последнего вымпела, и в этом совпадении было что-то от поступи командора: история подавала мне руку, каменную.

Выход — завтра, тридцатого, с темнотой.

Перед тем я успел сделать ещё одно — последнее из списка, который держал в голове с глубокой зимы. Съездил на «Полтаву» — час, по делам отряда, бумаги в штаб эскадры через их канцелярию, — и десять минут из этого часа простоял с Лобовым у шестидюймовой башни. Говорили о пустяках: о Калашникове, о новой сетке, о письмах. Уже прощаясь, я сказал ему то, ради чего ездил:

— Ерофеич. Завтра-послезавтра, если эскадра соберётся в море, — будь при пластырях. Просто будь при них. И кошек слушай.

Старик посмотрел на меня долго, по-вологодски, без единого вопроса.

— Поняли-с, — сказал он. — Будем при пластырях.

Вот и вся моя страховка последней инстанции: старый боцман у пластырей. Если все гвозди вылетят — тралы, квадрат, дежурная пара, — между «Полтавой» и дном останется Лобов. Немного. Но в январе у «Петропавловска» не было и этого.

В каюте стало тихо. Дитерихс смотрел на приказ влюблёнными глазами: настоящее дело, ночной поход, может быть — бой. Зарубин прикидывал уголь. Огарёв смотрел на меня.

Они не знали — никто из них не знал, — что в эту секунду в каюте «Сторожевого» сошлись две войны: их, начавшаяся в январе, и моя, длившаяся тридцать лет, с первой книжки про Артур, прочитанной мальчишкой под одеялом с фонариком. Обе войны сходились в одну ночь, и ночь стояла за дверью.

И я смотрел на приказ, и видел в нём то, чего не видел никто в этой каюте и почти никто на этом свете: ночь на тридцать первое. Та самая. В моих книгах этой ночью восемь миноносцев уходили к Эллиотам в дождь и темень, теряли строй, и «Страшный» отбивался от своих и на рассвете умирал среди чужих; а пока они ходили, у пустого, неохраняемого, непротраленного разворота работал «Корю-мару». Обе беды одной ночи выходили из одного приказа — вот из этого, который держал сейчас в руках Огарёв.

Теперь у разворота оставалась дежурная пара и запретный квадрат. Теперь утром перед выходом эскадры пойдут тралы. Теперь — если все мои зимние гвозди держат — расписание должно было затрещать.

Одного только мои гвозди не держали и держать не могли: мы сами уходили этой ночью к Эллиотам, во второе отделение, рядом со «Страшным». Сторожить огород оставалась чужая пара. Все главные часы этой ночи мне предстояло провести в сорока милях от точки, ради которой я прожил эту зиму: в темноте, в дожде, в чужом ордере, не зная, держат ли гвозди.

Я посмотрел на свои руки. Руки были спокойны. Хоть что-то у меня к этой ночи было готово.

Перед сном — три часа, отпущенные себе строго по часам, — я в последний раз прошёлся по всей конструкции, гвоздь за гвоздём. Тралы: порядок работает, шестой день, сорок одна минута, команды обучены — пойдут утром, перед выходом эскадры, с моим расчётом или без меня. Квадрат: запретен, объявлен, все командиры расписались в прочтении. Дежурная пара: на эту ночь — «Властный» и «Бесстрашный», оба с командирами, которые в моём огороде отстояли по четыре ночи и знают его на ощупь. Лобов — при пластырях. Векшин — при тетради. Всё, что мог сделать человек, знающий расписание, было сделано; оставалось то, что всегда остаётся, — ночь, дождь и чужая воля.

— Ну что, Андрей Николаевич, — сказал Огарёв, складывая приказ. — Ваша дата?

— Моя, Владимир Семёныч.

— Наконец-то, — сказал командир «Сторожевого». — А то ждать устали.

Глава 19

Ночь на тридцать первое

Тридцатого, за два часа до сумерек, командиров и вахтенных начальников восьми миноносцев собрали на «Боевом» — начальник похода ставил задачу, и задача была проста, как всё страшное: двумя отделениями идти к