Владычица Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли

– Там какие-то беспорядки… давай переждем…

– Нет, – отрезала Вивиана. – Я хочу посмотреть, что там такое. – Всадники снова двинулись вперед, но уже медленнее, и наконец добрались до площади.

Перед базиликой уже собралась целая толпа. Слышался ропот – как первые отзвуки грома, предвосхищающие грозу. Большинство собравшихся были обычными работягами, судя по грубой одежде, но встречались и другие, в дорогом, хотя и обтрепанном и заляпанном грязью платье. Беженцы, надо думать; ищут, кого бы обвинить во всех своих горестях! Талиесин, наклонившись в седле, спросил, что происходит.

– Еретики! – Горожанин сплюнул на мостовую. – Ну да епископ Герман их прижучит, мало не покажется; кто, как не он, спасет эту грешную землю!

– Кажется, мы попали куда надо, – невозмутимо произнес Талиесин, потемнев лицом.

«Вот только не ко времени…» – подумала про себя Вивиана. Страх сковал ей язык.

Дверь базилики распахнулась; вышли двое стражников и встали по обе ее стороны. Зловещий ропот усилился. Блеснуло золото, и появился священник в вышитой накидке поверх белой туники. Небось сам епископ, подумала Вивиана: голову его венчала странного вида шапка, а в руках он сжимал резное, раззолоченное подобие пастушеского посоха.

– Люди Венты! – воскликнул он, и гул голосов стих до приглушенного бормотания. – Тяжко страдаете вы от мечей язычников. По всей земле рыщут разбойные тати, аки волки рыкающие. Вы взываете к Богу – на коленях вопрошаете вы, за что обрушилась на вас сия кара!

Епископ воздел посох над головами людей; все склонились пред ним, жалобно стеная и причитая. Герман окинул взглядом толпу – и уже спокойнее продолжил:

– О дети мои, лучше бы вы воззвали к Царю Небесному о пощаде, ибо все в воле Его, и лишь по Его благодати избежим мы вечных мук!

– Молись за нас, Герман! – взвизгнула какая-то женщина.

– Я сделаю больше – я очищу от скверны эту землю! Все вы рождены во грехе, и спасет вас только вера! Что до Британии, это грехи владык ваших навлекли на вас эту напасть. Но сильные мира сего повергнутся во прах. Ибо язычники – серп в руке Господней. Те, что пировали за богатым столом, ныне молят о куске хлеба; те, что щеголяли в шелках, ныне одеты в лохмотья. – Епископ шагнул вперед, рассекая воздух своим изогнутым посохом.

– Воистину! Так и есть! Да смилуется над нами Господь! – Люди били себя в грудь, простирались ниц на камнях мостовой.

– Иные похвалялись, что делами своими спасутся; твердили, что богатство их – знак благоволения Господнего. И где теперь благоволение Господне? Гнусная пелагианская ересь совращает вас с пути истинного, но милостью нашего Отца Небесного мы вырвем плевелы с корнем!

Вид у него – будто самого вот-вот вырвет, подумала девушка: ишь, глазами свирепо вращает и слюной брызжет во все стороны. Ну как можно верить в такую чушь? Но люди разразились восторженными воплями. Маленькая кобылка Вивианы жалась к мулу Талиесина, словно и она тоже искала защиты от этого разгула безумия.

Крики усилились: новые стражники вытолкали за двери троих узников. Вивиана оцепенела, отказываясь верить, что один из этих несчастных, с трудом передвигающих ноги – это Фортунат. Словно услышав ее мысли, первый из них выпрямился и с печальной улыбкой оглядел толпу. Лицо его было все в синяках, волосы всклокочены, но девушка узнала своего давнего друга. А стражники уже погнали бедолаг вниз по ступеням.

– Еретики! – надрывались люди. – Диаволы! Это вы навлекли на нас полчища язычников!

«Ах, если бы!» – с сожалением подумала Вивиана. Будь при ней языческое воинство, она бы расшвыряла весь этот сброд в мгновение ока!

– Побьем их камнями! – заорал кто-то, а в следующее мгновение крик этот прокатился по форуму из края в край. Люди принялись выковыривать камни из мостовой и бросали их в узников. Вивиана успела заметить, что по виску Фортуната течет кровь, а затем толпа плотной стеной сомкнулась вокруг своих жертв.

На бесконечно долгое мгновение епископ словно застыл, наблюдая за происходящим; в лице его отражались ужас и удовлетворение. А затем он, по-видимому, с сожалением вспомнил, что христианам полагается исповедовать мир и любовь, обратился к одному из стражников, и солдаты ринулись в кучу-малу, охаживая нарушителей спокойствия тупыми концами копий.

Превратившись из зачинщиков избиения в жертв, горожане мешкать не стали: толпа быстро поредела и наконец распалась на мелкие группки, да и тех разогнали стражники. Церковники скрылись в базилике, едва началась драка. Вивиана оглядела опустевший форум – и пришпорила кобылку пятками.

– Вивиана, куда ты? – Мул Талиесина, звонко цокая копытами, помчался следом за нею. Но девушка уже доскакала до того места, где бесформенными грудами остались лежать те, кого сбили с ног в общей свалке. Кое-кто, постанывая, попытался сесть, но трое распростерлись недвижно среди валяющихся в беспорядке камней.

Вивиана соскользнула с седла и склонилась над Фортунатом. Бедняга был весь в крови; к старым ранам прибавились новые. Один глаз заплыл. Девушка лихорадочно пощупала ему пульс, и, почувствовав ее прикосновение, монах приоткрыл здоровый глаз. Вивиана осторожно повернула ему голову, так, чтоб он мог ее видеть.

– Прекрасная госпожа… – Фортунат недоуменно заморгал. – Но здесь ведь не Фаэри.

– Фортунат, как ты себя чувствуешь? – Еще мгновение раненый недоуменно глядел на нее, а затем заулыбался.

– Да это же ты… моя дева из холмов! Но у тебя волосы отросли… Что ты тут делаешь?

– Я пришла помочь тебе. Ах, если бы я только успела раньше! Но теперь мы увезем тебя с собою, залечим твои раны, и все будет хорошо!

Фортунат попытался было покачать головой, поморщился от боли и замер не шевелясь.

– Да мне ничего не стоило сбежать от епископских посланцев, – прошептал он. – Всего-то и надо было, что войти в Фаэри. Но можно ли не повиноваться своему епископу?

– Я не пущу тебя обратно: еще не хватало, чтоб тебя снова попытались убить! – воскликнула Вивиана.

Фортунат улыбнулся безмятежной, кроткой улыбкой:

– Нет-нет… идти мне осталось уже совсем недалеко…

Болотные жители привозили на Авалон своих больных, и порою случалось, что кто-нибудь из них умирал. И теперь Вивиана распознала под потеками крови знакомую землистую бледность кожи, заострившийся нос, впалые виски, синеватые пятна. Человек помоложе, возможно, и выжил бы после таких истязаний и побоев, но у Фортуната не выдержало сердце.

– Ты за меня помолишься?

Теперь уже Вивиана изумленно распахнула глаза.

– Но я же язычница… я жрица! – Она указала на синий полумесяц между бровями.

– Боюсь, я куда больший еретик, чем думает Герман, – прошептал Фортунат. – Мне не верится, что Господа возможно втиснуть в придуманные человеком рамки. Если Он – отец, тогда отчего бы Ему не быть и матерью, а если