Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— А если ты ошибаешься?

— Тогда мы скорректируем лечение. Медицина — это не математика, Фырк. Здесь нет абсолютных истин. Только вероятности и последствия.

Бурундук почесал за ухом.

— Мне иногда кажется, — сказал он задумчиво, — что ты либо очень храбрый, либо совершенно сумасшедший. Каждый день принимать решения, от которых зависят чужие жизни.

После того как медицинская машина была запущена — антибиотики капали в вену Арсения, анализы сданы, консультанты уведомлены — я нашёл минуту тишины.

Пустой коридор. Окно, за которым темнело вечернее небо — серое, низкое, обещающее дождь. Кадка с чахлым фикусом в углу. Запах хлорки и чего-то неуловимо больничного.

Телефон в руке. Я смотрел на экран, на два номера в списке контактов, и не мог решить.

Серебряный.

Он не брал трубку до этого. И еще потом три раза не брал. Почему должен взять сейчас? Может, что-то случилось. Серебряный — не тот человек, который игнорирует звонки.

Додумывать эту мысль не хотелось.

Вероника… Она сама не понимает, что с ней происходит. Она под влиянием и будет отталкивать меня, избегать, придумывать отговорки. Наш разговор ничего не решит. Но я всё равно хотел услышать её голос.

Просто услышать. Убедиться, что она в порядке. Я нажал на её номер.

Гудок.

Длинный, равнодушный.

Ещё гудок.

Ещё.

Пять гудков.

Шесть.

Семь.

«Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала».

Механический голос.

Я не стал оставлять голосовое сообщение. Что бы я сказал? «Привет, это я, перезвони»? Она увидит пропущенный вызов, этого достаточно.

Если захочет — перезвонит.

Если нет…

Я открыл мессенджер и начал печатать. Пальцы двигались медленно, неуверенно, как будто каждая буква давалась с трудом.

«Ника, я волнуюсь. С тобой все в порядке?»

Перечитал.

Банально. Глупо. Недостаточно.

Но что ещё я мог написать? Как объяснить в коротком сообщении, что я знаю про заклятие? Что я понимаю — это не она говорит и делает все эти вещи? Что я не злюсь, не обижаюсь, просто хочу помочь?

Нельзя. Такое не пишут в мессенджерах. Такое говорят лично, глядя в глаза. Если она вообще захочет меня слушать.

Отправил. Смотрел на экран. Сообщение доставлено. Одна галочка. Потом две. Но статус «прочитано» не появлялся.

Минута.

Две.

Пять.

Ничего.

— Ну что, — голос Фырка прозвучал непривычно мягко. Без обычного сарказма, без подколок. — Не отвечает?

— Не отвечает.

— Может, занята? На смене? В душе?

— Может.

Мой голос звучал пусто даже для меня самого.

— Может, телефон разрядился, — продолжал Фырк. — Или она его потеряла. Или оставила в раздевалке. Бывает же…

— Бывает.

Но я не верил в это. Вероника никогда не расставалась с телефоном. Она всегда отвечала на мои сообщения — даже когда была занята, даже когда злилась, даже когда мы ссорились. Хотя бы короткое «потом», хотя бы смайлик. Что-нибудь.

Странным образом, вся эта ситуация показывала мне насколько эта девушка важна для меня. Похоже я испытывал к ней куда большие чувства, чем обычная симпатия. И надо сказать, это чувство было для меня странным.

До этого я любил лишь один раз. В прошлой жизни и очень давно. А теперь… А теперь — тишина. Глухая, бесконечная тишина.

— Дело не в этом, Фырк, — сказал я. — Это заклятие или что-то в этом духе. Оно изолирует её. Отталкивает от меня. Чем больше я давлю — чем больше пишу, звоню, пытаюсь поговорить — тем сильнее оно будет действовать. Как… как китайская ловушка для пальцев. Чем сильнее тянешь — тем крепче держит.

— И что тогда делать?

— Найти того, кто может это снять. Найти Серебряного.

Я переключился на его номер и нажал вызов.

Гудок.

Гудок.

Гудок.

Те же длинные, равнодушные гудки. Та же тишина в ответ.

— Да чтоб тебя, Серебряный, — процедил я сквозь зубы. — Где тебя носит, когда ты так нужен?

Сбросил. Позвонил снова.

Гудок. Гудок. Гудок.

Ничего.

Я сжал телефон так, что пластик затрещал. Хотелось швырнуть его в стену. Хотелось ударить кулаком по стеклу, разбить что-нибудь, закричать. Выпустить эту злость, это бессилие, эту невозможность хоть что-то изменить.

Но я стоял неподвижно.

Дышал. Считал до десяти. Потом до двадцати.

— Двуногий, — осторожно сказал Фырк. — Ты как?

— Нормально, — соврал я.

— Врёшь.

— Вру. Но это неважно. Сейчас — неважно.

Я убрал телефон в карман.

— У меня пациенты. У меня работа. Вероника… Вероника можно только навредить своей назойливостью. Серебряный появится рано или поздно. А пока — пока я делаю то, что умею. То, в чём могу что-то изменить.

Фырк промолчал.

Мы оба знали, что я прячусь в работу, чтобы не думать о том, что не могу контролировать. Но иногда защитные механизмы — это единственное, что помогает не сойти с ума.

День закончился, но я не пошёл домой. Какой смысл? Что меня там ждало?

Пустая квартира с неубранной кроватью. Пустой холодильник. Тишина, в которой слишком громко звучат собственные мысли. Нет. Лучше остаться здесь.

Проконтролировать состояние Яны — она только сегодня очнулась из комы, первые сутки после пробуждения критические. Проверить реакцию Арсения на антибиотики — температуру, воспалительные маркеры, динамику хореи. Разобрать гору бумаг, которая накопилась за время моих отлучек в Москву Владимир и осталась лежать мёртвым грузом.

Работа. Рутина. Спасение от мыслей. К полуночи больница затихла.

Дневная суета улеглась, как пена в бокале с пивом. Коридоры опустели, только дежурные медсёстры бесшумно скользили между палатами — тени в белых халатах, призраки ночной смены. Где-то вдалеке тихо гудел лифт. За окном моросил дождь — мелкий, нудный, типично осенний.

Я сидел в ординаторской за столом, заваленным историями болезни. Жёлтый свет настольной лампы вырезал круг из темноты, и в этом круге лежали папки, бланки, распечатки анализов. За пределами круга — тьма. Метафора, блин. Прямо как в жизни.

Буквы расплывались перед глазами. Я третий раз перечитывал одну и ту же страницу — историю болезни какого-то мужика с аппендицитом — и не мог понять, о чём там написано. Слова были знакомыми, но смысл ускользал.

Может, всё-таки стоило пойти домой. Поспать хотя бы пару часов.

Дверь тихо скрипнула.

Я поднял голову, готовый огрызнуться на того, кто посмел нарушить мою бессмысленную бессонницу.

И замер.

На пороге стоял Шаповалов.

Он выглядел…