Фантастика 2026-32 - Евгений Александрович Белогорский

По факту, за три месяца боёв Тарвал потерял полностью три легиона. Восьмой ещё как-то сохранил офицерский корпус — командиры сумели сбежать, бросая личный состав. Четвёртый легион пал полностью — от него не осталось ни структур, ни традиций, ни скелета управления, а лишь штандарт и собственно техника. От пятого выжили только тыловые и инженерные подразделения, те, кто стоял чуть дальше от удара, и чья задача строить, снабжать, ремонтировать, а не принимать на себя первый шквал.

Учебные и полигонные части империи изначально не предназначались для восполнения таких потерь. Да, при населении в полтора миллиарда человек Тарвал мог теоретически содержать армию втрое большего размера. Мог гнать в строевые части десятки тысяч новобранцев. Но вооружённая толпа — это не армия. Это всё ещё толпа. Без обученных командиров, обкатанных сержантов, отлаженной структуры, традиций и боевого опыта все эти люди становились просто удобной целью для очередного циклона или эфирного удара.

В итоге занимаемая Тарвалом территория начала съёживаться. Медленно, но неотвратимо. На картах это выглядело как отступление линии фронта на четверть прежней глубины, но за сухими цифрами стояли сожжённые гарнизоны, брошенные склады, оставленные форпосты.

Освобождённое пространство не бросали пустым. Империя, привыкшая наступать, вынуждена была учиться обороняться. Земля, ещё вчера считавшаяся «надёжным тылом», начала покрываться защитными сооружениями. Строили подземные укрытия — глубоко, многослойно, с запасами воздуха и еды. Прокладывали крытые галереи, соединяющие опорные пункты, чтобы войска могли перемещаться, не выходя под открытое небо, ставшее внезапно опасным. Поднимали быстровозводимые купола над ключевыми позициями — временные, но крепкие, с собственной системой обогрева и поддержания климата.

Мир Тарвала менялся. Империя, привыкшая считать себя хозяевами мира, вдруг поняла, что на другом конце горизонта у неё появился противник, способный не только отвечать, но и ломать её привычные правила игры.

Пока обе стороны ломали головы, как жить дальше с новыми реалиями, Кирилл сдавал зимнюю сессию. В аудиториях пахло мокрым мелом, пылью и кофе из автомата, студенты традиционно не досыпали, списывали, переживали — и только в его зачётке между «отлично» и «зачтено» невидимыми буквами стояли Навь, некрополисы и бого-лич.

Вопрос практики встал отдельно. По всем формальным правилам он оставался студентом, и к его курсу прилагался обязательный пункт: «прохождение предвыпускной практики». Формально деканат уже почти согласовал вариант: зачесть ему службу в спецподразделении Верховного Совета — и волки сыты, и овцы целы, и от отчётов можно не сходить с ума. Но стоило кому-то вслух задать простой вопрос: «А куда, простите, можно даже формально направить на практику генерала и героя СССР?» — как даже самые бюрократически закалённые сотрудники почесали затылки. Смотрелось это, мягко говоря, криво.

И вот тут у какой-то светлой головы, сидящей на одном из высоких этажей власти, родилась, на первый взгляд, блестящая идея: учредить «Специальную посольскую миссию Верховного Совета в Унгори». Красиво, современно, дипломатично. А начальником этой миссии назначить, разумеется, Кирилла.

На бумаге всё складывалось почти идеально. Структура выстраивалась так, что во главе — формально громкий, но по сути «липовой» председатель, не имеющий права подписать ни единой серьёзной бумаги без визы советников. В советники ему планировалось дать парочку опытных дипломатов — знающих все изгибы коридоров МИДа, и способных разговаривать часами, ничего не обещая, и при этом выглядеть очаровательными. А ещё — десяток-другой «молодых перспективных кадров» из числа детей высокопоставленных работников. Для них миссия в Унгори становилась бы и «боевым крещением», и красивой строчкой в послужном списке.

Идея выглядела, как казалось авторам, абсолютно выигрышной. Молодой герой — витрина, вокруг него — опытные кураторы, сверху — контроль, снизу — подъём молодежи. Всем хорошо, все довольны.

Проблема была в том, что этот план требовалось озвучить самому Смирнову.

Когда его пригласили в начальственный кабинет и с важно-одобрительной интонацией начали излагать сценарий — с пунктами, этапами, «вы же понимаете, это большая честь» и «в ваших интересах, Кирилл Петрович» — он дослушал до середины первой пафосной фразы, слегка усмехнулся, развернулся к двери и вышел. Не сказав ни «да», ни «нет», ни «вы с ума сошли». Вышел, прервав докладчика на полуслове, оставив того с раскрытым ртом и недопитой чашкой кофе.

Дальше началось бурление.

Полился целый поток жалоб, рапортов, служебных записок и возмущённых обращений «к вышестоящим органам». Писали о «подрыве авторитета», «недопустимом нарушении субординации», «крайне нежелательном стиле общения с дипломатическим корпусом». Кейc пытались раскрутить как пример «опасного прецедента», когда герой начинает «слишком много себе позволять».

Но у этой прекрасной бюрократической атаки имелась одна маленькая, но очень глубокая проблема: предъявить самому Смирнову по факту было нечего.

МИДу он не подчинялся вообще. Формально — ни одним приказом, ни одной строкой в подчинённости. Даже Армейский Миротворческий Корпус, с которым многие связывали его деятельность, он мог вежливо (или не очень) послать на три буквы — и юридически имел на это право. Корпус существовал как отдельное формирование, к обычной армии не относясь, а значит, ни один гордый генерал или дипломат не мог вытащить из рукава бумагу с надписью: «обязан явиться и подчиниться».

Кирилл в этом странном клубке лояльностей и полномочий оставался фигурой, которую очень удобно иметь, когда надо спасать мир и чрезвычайно неудобно — когда его пытались засунуть в красивую папку с надписью «управляемый ресурс».

С председателем Верховного Совета, Громовым, у Кирилла отношения сложились странные для военного и политика — по‑настоящему доверительные и при этом строго профессиональные. Они оба чётко понимали границы. Кирилл не лез в вопросы государственного управления, хотя его к этому постоянно, настойчиво и с разных сторон подталкивали. Он сознательно ограничился функцией ферзя на поле боя — фигуры, появляющейся в самый опасный момент и полностью меняющей расклад, — и никак не пытался реализовать свой военный авторитет в гражданской жизни.

Когда Громов в очередной раз прямо предложил «войти в политику», он ответил без обиняков: у атомной бомбы тоже, вообще-то, много возможностей. Но никто в здравом уме не использует её для решения электоральных или социальных вопросов. И личных амбиций у него нет и быть не может, просто потому, что он не понимает, зачем ему этот чемодан без ручки и колёс.

— Моя мера ответственности заканчивается на поле боя, товарищ Верховный, — Кирилл пожал плечами. — Нравится это кому-то или нет. Полно же вокруг молодых, резвых и креативных. Вот пусть они и участвуют в скачках. А я, с вашего позволения, побуду вне этих баталий.

— Это понятная позиция, — Председатель с лёгкой улыбкой кивнул и