Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Да какого черта. Какие ни есть, а они разумные. Разумные против Хтони. Наши разборки — потом!

Воздух сгущается у моих пальцев, свивается в невидимый тугой бич. Хлещу наотмашь — бью по глазам, самому уязвимому месту любой твари. Даже хтонической.

Чудовище воет. Звук не животный, а механический, будто крыло самолета ломается прямо в полете.

Гундрук уже на ногах. Черенок лопаты врезается в кожистую шею ящера. Вой нарастает, переходит в оглушительный скрежет. Гигантский хвост рассекает воздух, как кистень.

Под отчаянный вопль Степки «Сто-о-ой!» я уже бегу вперед. Чем ближе, тем будет хлеще удар. А оружие только свяжет руки.

Тут в аномалии, эфир густой и тяжелый, как мед. Никогда еще не чувствовал столько силы — она распирает, требует выхода.

Две воздушные плети из моих рук вырываются на свободу. Обрушиваю на ящера шквал ударов: по морде, залитой синей кровью, по шее, по лапам-клинкам. Гундрук встраивается в мой ритм. Его стремительные движения и размашисты, и точны — бьет туда, куда я не достаю: в сухожилия, в основания пластин, в места, которые только он чутьем воина угадывает как уязвимые.

Мы наседаем. Морда чудовища — кровавое месиво, атаки теряют уверенность. Ящер со скрежетом пятится. Гундрук с радостным кличем берсерка бросается добивать… и попадает под мощный удар хвоста с шипастым шаром на конце. Тело орка с хрустом складывается пополам, отлетает в болотную мглу.

Чудовище снова прет на меня. Ставлю воздушный щит, чтобы замедлить его, готовлю плеть для нового удара — слабоват воздух против клинков… И тут лезвоящер рушится, как груда металлолома. По счастью, рядом, а не на меня.

За ним стоит раскрасневшийся Степка:

— Ты прикинь, Строгач, у этой твари три позвоночника, три! Я пока скумекал, как оно работает…

Тупо переспрашиваю:

— В смысле, как работает?

— Ну помнишь, Немцов затирал, что тела — они тож механизмы? Вот я и… сломал его. Подшамнил. Слабое место внутри нащупал — и хоп! Когда он сильно уж выгнулся.

— Да ты у нас, Сте… Нос то есть, ящероборец, оказывается…

Проверяю себя — руки-ноги целы, удивительно. Голова кружится, словно с карусели спрыгнул… многовато эфира через себя пропустил.

Остальным не повезло. Карлос уже не бледный — синюшный. К пальцам прилипли осколки льда. Кровь впитывается в болотный грунт. Что он там болтал — «проставлюсь за хабар по полной программе». Проставился — врагу не пожелаешь. Своей же кровушкой. Тут осторожнее надо с обещаниями.

Гундрука отбросило на десяток метров, тело неестественно выгнуто — позвоночник сломан. Но жив еще, лупает зенками — то ли онемел, то ли в шоке. А где Бледный? Ни живого, ни мертвого не видать, редкие кусты далеко просматриваются…

Степка ощупывает мертвого ящера и восторженно орет:

— Вот это козырный хабар-на, что там те яйца! Тут по полтыщи баллов, причем каждому! Будем с тобой Вставшие на Путь, Строгач!

— А эти? — киваю на раскиданные по поляне тела.

— А что — эти? — отмахивается Степка. — Эти уже по-любому не жильцы-на. Чего, слезы по ним лить? Они бы по нам не плакали. Мы их не трогали-на, даже, можно сказать, спасти пытались, но ящер их положил-ять. К нам — никаких, ска, вопросиков.

Никаких, ска, вопросиков… Прикладываю пальцы к шее Карлоса — где-то в глубине еще бьется пульс, слабый и неровный. У Гундрука взгляд расфокусированный, бессмысленный, но веки дергаются.

Степан кругом прав. Мы даже попытались их выручить, что не вышло — не наша вина. Зато хабар наш. Без этих двоих банда вмиг распадется, в колонии легче дышать станет. А мертвый ящер — всем трофеям трофей. Жить да жить…

И чего их жалеть, ять? Отморозки, шпана, причем уже не малолетняя, и даже последнего достоинства негодяев — гордости — у них нет, лижут ботинки администрации за смутные обещания нормальной жизни!

…Наломавшие дров, заброшенные, ожесточившиеся юнцы. Как там говорил Немцов? «Никто из вас не конченый. Тебе причинили много боли, поэтому ты стремишься нести ее другим». Это взрослая позиция… но ведь и я — взрослый. И я — Строганов, это мои владения, все, что здесь происходит — моя ответственность, потому что подвластно мне.

Здесь я решаю, кто будет жить.

Заодно попробую в деле свою настоящую силу. Аэромантия, кажется, отнюдь не самый весомый мой актив в этом мире.

Говорю ясно и внятно:

— Йар-хасут, я, Егор Строганов, обращаюсь к Нижним Владыкам и согласно Договору требую обмена.

Мгновенно появляется понимание, что меня слышат. Уверенно продолжаю:

— Меняю добытые сегодня трофеи на жизни этих двоих.

Голос, который мне отвечает, не имеет источника. Он похож на шелест листвы, журчание воды в ручье, шорох в глубоких подземных недрах:

— Неравновес-сно. Две жизни разумных — в обмен на яйца и труп ящера? Здес-сь этого добра навалом… Плати больше, Строганов.

Но я не лаптем щи хлебаю всё-таки, кое-что успел усвоить:

— Заявляю о равновесности сделки. Эти трофеи для меня — пропуск в лучшее будущее. Эти двое для меня — враги, причем, в общем, довольно ничтожные. Обмен равноценен.

— Ишь, грамотный какой Строганов пошел, — усмехается голос. — Договор знает… однако не целиком. Мену жизни, пусть и ничтожной, два свидетеля должны скреплять. В яс-сном уме и твердой памяти.

А вот в такие детали Лодочник меня не посвятил! Оглядываю Карлоса с Гундруком — оба в отключке. Вот и где Бледный, когда он раз в жизни нужен? Ну да наглость — второе счастье:

— Один свидетель у меня есть, — толкаю вперед Степку. — Засвидетельствуешь сделку?

— Ах-ха, — выдавливает гоблин и бросает на меня затравленный взгляд. Кажется, сейчас я пугаю его сильнее, чем лезвоящер.

— И что с того? Второго-то свидетеля нет.

— Есть. Я буду вторым свидетелем, — доносится вдруг из ольшаника.

Этот голос, в отличие от первого, имеет вполне конкретный источник. А вот и он — плечистый парень, лицо незнакомое. Наверное, старшая группа, мы почти не пересекаемся, вот я их и не знаю. Странно, что ни номера, ни нашивки, да и форма качественная, как нормальная туристическая одежда. Ну да не суть важно сейчас…

— Малая мена засвидетельствована, — бесстрастно шелестит… черт знает что, просто все вокруг. — И свершена.

Земля чпокает и слегка разверзается — туша лезвоящера, мешки и оставшиеся