Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Командир «Бобра» стоял рядом и молчал. Со вчерашнего он переменился — куда девалась его утренняя набыченность; теперь он воевал свой корабль зло, как воюют, когда дело уже не выбирают. Но и он, поглядывая на гребень, нет-нет да косился вниз, на палубный настил, под которым был погреб, и я знал, о чём он косится. Об одном со мной.

— На сколько ещё, лейтенант? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— На сегодня, — сказал я. — Если не зачастит.

Он покивал и больше не спрашивал.

Японец зачастил к полудню. Он подтянул свои полевые батареи ближе и стал доставать нас с берега — не точно, перелётами, но близко; раз осколок щёлкнул по борту, и сигнальщика на мостике ссадило в плечо. Командир дал малый ход, оттянул канонерку мористее, на новую якорную, и стрелять стало неудобнее — дальше, под острым углом, через ту же сопку. Я потерял в точности ещё, а в снарядах — нет: за неточность платишь железом, которого нет.

К двум часам Хвостов прислал с берега клочок бумаги, карандашом, три слова: «Жмут. Дай огня». И я дал — высыпал на тот участок восемь девятидюймовых подряд, восьмую часть всего, что у меня было, и японца там сбило, отбросило, прижало. А через четверть часа он полез в другом месте. И я понял окончательно то, что нутром знал со вчерашней ночи. Огнём с моря я могу затыкать дыры — по одной. Но дыр больше, чем у меня снарядов, и арифметика эта кончится прежде, чем кончится японец.

* * *

К вечеру второго дня я съехал на берег.

Резон был служебный: корректировка разваливалась. Свиридов не тянул, провод рвался по два раза в час, и бить вслепую дальше я не мог — а не бить значило бросить Хвостова. Надо было своими глазами поглядеть, где встали японцы, сговориться о новых ориентирах, поставить наблюдение наново. Командир «Бобра» отпустил меня нехотя, дал шлюпку и двух гребцов, и я пошёл к берегу в сумерках, между всплесками — японец постреливал по урезу наугад.

Окоп Хвостова я нашёл не сразу. То, что вчера было ровной линией с бруствером и проволокой, нынче стало изрытой полосой: траншея то обрывалась воронкой, то была завалена. Люди сидели не в окопе, а в том, что от него осталось. Пахло так, как пахнет вторые сутки боя на одном месте, — горелым, кислым, и ещё тем, что я узнал в Артуре и чего здесь, на жаре, было гуще. Раненых не выносили: некому и некуда. Они лежали тут же, у задней стенки, прикрытые шинелями, и те, что были в памяти, смотрели на проходящего так, что лучше было не встречаться глазами.

Я шёл по этой траншее непривычно, по-морскому неловко, пригибаясь не там, где надо. Чёрная флотская шинель была тут чужой среди серых солдатских, и меня провожали глазами, как провожают всякого нового, от кого ещё не знают, к добру он или нет. С моря война была чище. С моря я не видел того, что видел теперь: во что превращается на этом конце снаряд, который я кладу по таблице спокойной рукой. Я клал их отсюда за три версты — а нынче шёл по тому, что наклал.

Хвостов сидел на корточках у телефонного ящика, серый, как и был, только серее. Он мне обрадовался — без улыбки, одними глазами; так радуются не человеку, а тому, что человек значит. За мной значился огонь с моря, единственное, что у него ещё было сверх его собственных штыков.

— Живой, моряк, — сказал он. — А я уж думал, тебя сегодня ссадили.

Мы сговорились скоро — он показал мне на пальцах, откуда жмут и куда я ему нужнее всего, я наметил два-три ориентира попроще, чтоб и Свиридов не сбился. Я уже собирался назад, к шлюпке. Тут в окоп, согнувшись, проскочил ещё один — молодой прапорщик, чужой, не из роты Хвостова, в шинели не по росту. По лицу его было видно всё, что он нёс, прежде чем он открыл рот.

Он принёс ответ. Третьяков ещё днём послал в тыл, к Фоку, за резервами — за теми резервами, что стояли в версте за позицией, целые, нетронутые, целая дивизия, не нюхавшая пороху с самого подхода японца. Послал не первый раз. И прапорщик принёс то, что Фок ответил.

— Резервов не будет, — сказал прапорщик. Он сказал это тихо и ровно, как говорят затверженное, чтоб не сорваться. — Его превосходительство велел держаться своими силами. Резерв нужен для прикрытия отхода. Расходовать его на позицию его превосходительство считает несвоевременным.

В окопе стало очень тихо. Где-то близко стучал японский пулемёт, и кто-то стонал у задней стенки, но это была другая тишина.

Я стоял у стенки, в чужом окопе, лишний здесь человек с моря. Во мне поднималось знакомое — то самое, что я возил с собой все эти месяцы и от чего так и не отделался. Этот ответ Фока я знал наперёд — заранее, как знают конец давно прочитанной истории: резервы не введены, позиция оставлена. Раньше это были для меня слова. Теперь — люди у задней стенки, Хвостов, прапорщик с затверженным лицом; и я знал, чем кончится, а сделать не мог ничего.

Я мог пристрелять полосу, угадать обход, положить снаряд по чутью. А заставить генерала в версте отсюда послать людей туда, где они нужны, — не мог.

— Передай Третьякову, — сказал Хвостов прапорщику, не вставая, — что держим. Пока есть чем.

Прапорщик козырнул и пополз назад. Хвостов поглядел на меня снизу.

— Слыхал, моряк? — сказал он. И всё. Не стал ни ругать Фока, ни жаловаться, ни просить. Поглядел только — и отвернулся к телефонному ящику.

Я полез к шлюпке. За спиной у меня держался окоп, которому отказали в помощи, и я уносил с собой огонь с моря — всё, что мог ему дать, и чего было мало.

* * *

Третий день решил всё.

Японец навалился с рассвета — всем, что подтянул за двое суток. Артиллерия в три голоса. Пехота по всему фронту. Упрямо, без хитростей. Он знал, что у защитника кончается всё, и не берёг крови: у него её было больше.

Я бил с рассвета. К восьми понял, что бью последнее.