Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

неподвижный столб, какого я не видел нигде и никогда. К полудню горело уже всё, чему положено было гореть, и рвалось всё, чему положено было рваться, и Дальний весь заволокло дымом так, что солнце в нём стояло бурым пятном.

Я ходил по этому и распоряжался, и голос мой был ровен, и руки не дрожали, потому что дело надо было сделать чисто, а на чувства времени не было. Но один раз, на молу, я остановился. У самой воды стоял брошенный детский башмачок — кто-то обронил, убегая. Маленький, со стоптанным задником. Я постоял над ним секунду, потом отвернулся и махнул минёрам на ближний пакгауз. Руки и теперь не дрожали — это я проверил нарочно.

Японские разъезды показались на высотах к вечеру, когда дело было почти кончено. Они не лезли в горящий город — стояли на гребнях, смотрели, как мы дожигаем то, за чем они шли. Им досталось пепелище. Чёрные стены, разбитые пристани, погнутое железо, угли вместо угля. Базы, готовой пристани под их пушки — не досталось. За это им теперь предстояло заплатить неделями возни, времени, которого у них стало меньше, а у Артура — больше.

К ночи город умолкал по частям. Рванули котлы электростанции — и Дальний, привыкший за десять лет к электрическому свету, разом ослеп: погасли фонари вдоль улиц, погасли окна, и в темноте металось одно зарево пожаров. Замолчали мастерские, замолчал порт, телеграф отстучал в Артур последнее и оборвался на полуслове. Под конец взорвали и водокачку, которую держали до последнего — на случай, если займётся не то. К полуночи Дальний не подавал уже ни одного из тех звуков, какими живёт город: только гудел огонь да изредка глухо ухало то, до чего ещё добирались минёры.

Я уходил из Дальнего последним, с последней шлюпкой, и не оглядывался. Оглядываться было не на что.

* * *

В Артур я вернулся через день, ещё пропахший дымом сожжённого Дальнего, и прежде чем доложиться, пошёл в госпиталь.

Туда свезли раненых с Цзиньчжоу — тех, кого вынесли в те три дня; госпиталь был переполнен, лежали и в коридорах, и на полу, на носилках и на шинелях, и здесь, в этих стенах, лучше всякого штаба было видно, чего стоили выгаданные мной у Наньшаня дни. Прохорова — моего глаза на урезе, того, что встал на простреленном гребне и правил огонь флажками, пока его не сшибло, — я нашёл в дальней палате не глазами, а по голосу: он спорил.

— Мне, сестрица, разлёживаться недосуг, — говорил он, приподнявшись на здоровом локте, серый, с туго перебинтованными грудью и плечом. — Меня к пушке ждут.

— Подождут, — отвечала сестра, ровно, не повышая голоса, и твёрдой рукой, без спора, укладывала его обратно на подушку. — Месяца через два и подождут. А сядешь ещё раз — привяжу.

Прохоров меня увидел, подобрался, насколько позволяли бинты, и сдался — не позориться же при офицере. Сестра тем и воспользовалась: оправила сбившуюся повязку привычным точным движением, каким оправляют не первую тысячу повязок, и отступила, уступая мне место у койки.

— Виноват, вашбродь, — сказал он, всё ещё косясь на неё. — Доктор говорит, месяца через два опять годен буду. К пушке.

— Успеешь ещё к пушке. Навоюешься.

— А Дальний правда сожгли? — Глаза у него блеснули; по госпиталю, видно, уже шёл слух. — Наши говорят — дотла. Чтоб японцу пусто.

— Сожгли, — сказал я. — Дотла.

Он удовлетворённо кивнул, как кивал тогда, на палубе «Бобра», узнав, что колонну накрыли, и мне от этого его кивка стало легче, чем от всех штабных одобрений, вместе взятых.

Сестра вернулась скоро — видно, приглядывала издали и не доверяла нам обоим.

— Ему нельзя так много говорить, — сказала она мне, не заискивая и не грубя, как говорят с тем, от кого ждут толку. — И садиться нельзя. Вы ему скажите — меня он не слушает.

— Скажу, — пообещал я.

Глаза у неё были серые и спокойные — глаза человека, который за день видит много горя и не ожесточается от него.

Уходя, она тронула и поправила криво стоявший на тумбочке стакан — будто его непорядок был ей сейчас важнее и меня, и всех моих орудий. Вера Алексеевна. Я не видел её с весны, с той гавани, — а привычка была всё та же, и по ней одной я узнал бы её из-за любой спины.

Я просидел у Прохорова ещё с четверть часа, обещал прислать табаку и чего-нибудь к чаю — и пошёл докладываться.

* * *

Доклад я отдал коротко: Дальний уничтожен, японцу досталось пепелище.

Макаров выслушал, сказал «спасибо» так, что одно это слово стоило ордена, и отпустил. Дело и впрямь было сделано большое: я не отбил ни одной атаки и не потопил ни одного корабля, а отнял у врага удобство — сломал не полк, а замысел. Ноги шёл теперь к Артуру не на готовый порт, а на пепелище, и каждая неделя, которую он потеряет, обходя сожжённое, была неделей, выгаданной для крепости.

И вот тут, на самой верхней точке этого дня, меня и нашло то, чего я не ждал.

Уже в дверях штаба меня остановил Ставров. Он стоял у окна со своими вечными бумагами, будто и не уходил отсюда со вчерашнего, и проводил меня тем же ровным взглядом.

— Поздравляю, лейтенант, — сказал он. — Угадали. Дальний и впрямь было не удержать — японец уже на подходе. Удивительно, как точно вы всё рассчитали. — Он чуть помолчал. — За день до того, как это стало видно всем.

Он сказал это негромко, при свидетелях, и вернулся к своим бумагам — не обвинив, а будто пометив у себя что-то, чего я не увидел.

Я выдержал его взгляд и промолчал. Крыть было нечем. Я выиграл Дальний, выиграл Артуру недели — и тем же выигрышем подложил под себя улику крупнее всех прежних. Ставров не торопился её предъявлять. Он положил её к остальным и стал ждать, когда их наберётся довольно.

Глава 10

«Кольцо»

Морские орудия снимали с кораблей и волокли на сухопутные форты.

С утра до темноты над гаванью стоял один и тот же звук: скрежет железа о железо, мерный человечий выдох «взяли!», тяжкий стук орудийных станков о настил. Пыль над береговой дорогой не оседала совсем.

Вот он был,