Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Японец не лез на крепость в лоб — он подбирался гора за горой: занимал высоту, окапывался на ней, подтягивал батареи и лишь тогда нащупывал следующую. Наши держали его на дальних подступах, на Зелёных горах, на Волчьих, — держали зло, цепляясь за каждую сопку. И отдавали их одну за другой, потому что так было приказано: измотать врага на дальнем рубеже и отойти к фортам, к главной линии.

Это был отход, не бегство, но каждая отданная гора была шагом японца к воротам. Я знал наперёд: этих шагов он сделает ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти.

Раз я выбрался на Волчьи горы — поглядеть, как держат дальний рубеж; держали худо и геройски разом. Горсть стрелков на голой сопке, без путных окопов, под перекрёстным огнём, отбивалась, пока было чем, потом отходила на следующую высоту, унося раненых. И так изо дня в день; гул с севера доносило то гуще, то реже, а под ногой у меня хрустнула стреляная гильза.

Я постоял там час: тут нужны были не мои таблицы, а штык да упрямство — их у меня не больше, чем у всякого. А вот пушки — пушки были моё.

И вот, слоняясь без дела, я придумал себе дело сам.

С кораблей снимали орудия — и тащили на сухопутные форты, на редуты, на батареи нового, спешно достраиваемого обвода. А корабельное орудие — не полевая трёхдюймовка, а тяжёлый зверь: бьёт далеко и сильно, но капризен — подавай ему свой станок, свои погреба, свою выучку. Сухопутные с ним намучились; флотские же комендоры при этих пушках выросли.

И я пошёл к Макарову — попросился к морским орудиям на фортах, на стык, где кончался флот и начиналась крепость.

Макаров не стал спрашивать, отчего лейтенанта-миноносника вдруг потянуло на сухопутные форты. Сказал коротко: «Иди. Там твои пушки и твои люди. И там сейчас решается, выстоим мы или нет. Эскадру я до своего часа держу на коротком поводке — а твой час, выходит, на берегу». И отписал меня в распоряжение сухопутной обороны — на Восточный фронт.

На тот самый фронт, где стоял форт номер два, — и где держал крепость человек, которого мне было отмерено сберечь.

* * *

Восточный фронт встретил меня работой, какой я не видывал даже на войне.

Форты и батареи доделывали под огнём, наспех, всем, что было под рукой. По размытым дождями дорогам, на катках, на полозьях, упряжками в полсотни матросов волокли в гору корабельные орудия — шестидюймовые Канэ, стодвадцатки, скорострелки. Каждую тушу надо было не просто втащить. Посадить на скорую бетонную постель. Подвести погреб, накатать дорогу для подвоза, прикрыть от навесного огня.

Матросы работали по двенадцать часов, по колено в жёлтой жиже, обдирая руки о тросы. Сапоги вязли по голенище. От тросов несло смолой, от людей — потом. Сапёры рвали скалу под основания. Инженеры на ходу чертили, перечерчивали, бранились. И всё это — под японскими снарядами. Те ложились то ближе, то дальше, размеренно, без злобы, по-хозяйски: японец не воевал, а делал нудную привычную работу.

Я впрягся со всеми. Орудие шло в гору на катках, по подложенным брёвнам; полсотни человек, навалившись на лямки, брали его в три приёма. «И-и — раз!» — зверь подавался на сажень и замирал. «И-и — раз!» — ещё на сажень. Канат лопался. Бревно крошилось, пахло раздавленной сосной. Кому-то размозжило ногу — унесли, впрягся другой. Пот заливал глаза, а смахнуть нечем: обе руки на лямке.

Японец, приметив возню на дороге, бросил туда с десяток снарядов. Один лёг близко, окатил нас землёй и щебнем. Упряжка шарахнулась, орудие поползло вниз — удержали над самым обрывом: на руках, на тормозных брусьях, на одном мате. Переждали. Впряглись опять. И-и — раз. К полудню ствол был на горе. Кто-то лёг тут же, на щебень, лицом в фуражку. Отлежались — и взялись за станок.

Одну из морских батарей принимал Рощин.

Я нашёл его на полугоре, у наполовину вкопанной шестидюймовки. Он гонял комендоров и ругался с инженером из-за погреба — заложен, по его мнению, не там. Пушка, люди, дело. Но за полтора месяца он переменился: осунулся, у рта легла новая складка. И в глазах появилось то, чего на море не бывает, — оглядка. На море бьёшь и уходишь. Форт врастал в гору намертво: кто на нём сел, тот сел до конца.

— А, сожгатель, — сказал он, увидев меня. — И тебя на эту гору загнали? Ну, садись, обживайся. Отсюда уже никто никуда не уйдёт — ни мы, ни японец. Будем тут с тобой зимовать, если доживём.

Я помог ему посадить орудие.

И тут пригодилась моя морская выучка: считать дистанции, поправки, рассеяние, бить далеко по невидимой цели. На этих фортах она стоила золота. Сухопутные пушкари привыкли видеть, куда стреляют. Здесь предстояло месяцами бить навесом, через гребни — по японским батареям, которых не видать, по их окопам, по подходам. То самое, что делает корабль, стреляя за горизонт.

Я показал комендорам, как разбить сектор, как завести таблицу, как держать пристрелку без прямой видимости. Рощин слушал, крякал. Под конец сказал, что я, оказывается, не вовсе зря коптил небо все эти месяцы.

К вечеру первое орудие батареи стояло на месте. Заговорило — ударило пробным по дальнему японскому скату. Гора отдала выстрел в подошвы; с бруствера стекла струйка сухой земли. Комендоры, измученные, чёрные, заорали «ура» так, будто взяли крепость, а не поставили одну пушку. Мелочь — одна шестидюймовка на горе, каких на фронте ставили десятки. Но таких морских пушек в то лето встало на форты много, и в свой срок они ещё скажут своё слово.

Мы сели передохнуть на пустой снарядный ящик, закурили. Табак отсырел, тянулся плохо; курили всё равно. Рощин стащил фуражку, отёр лоб рукавом.

— Ну что, моряк, как тебе сухопутное счастье? — сказал он. — На море ты ударил и ушёл, ищи тебя. А тут сел — и сиди, пока не вынесут.

— Зато при тебе, — сказал я. — Всё веселей.

— Это да. — Он усмехнулся, потом посерьёзнел. — До зимы японец будет нас грызть помаленьку, а к зиме полезет всерьёз. Вот тогда и поглядим, чего эти горы стоят.

— А генерал ваш, Кондратенко, — спросил я, чтоб увести разговор от зимы, о которой знал больше, чем хотел. — Каков он?

Рощин поглядел