Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Кондратенко? Кондратенко тут — всё. Убери его, и завтра половина этих фортов разбежится, а вторая сдастся. Ты на него сам погляди, как он по линии ходит, — тогда и поймёшь.

* * *

Кондратенко я увидел в тот же первый день, под вечер. И не сразу понял, что это он.

По линии шёл немолодой генерал — без свиты, без блеска, в простой, забрызганной глиной шинели. Я принял его сперва за инженера. Он и вёл себя как инженер: не обходил позицию, принимая рапорты, а лазил по ней. Спустился в недорытый ровик. Попробовал рукой сырость бруствера, отряхнул ладонь о полу шинели. Что-то сказал сапёрному офицеру — коротко, без разноса, показав на пальцах.

Поднялся к нашей шестидюймовке. Поглядел, как посажена, как разведён сектор. Задал Рощину два-три вопроса — деловых, точных. Такие задаёт не начальник, а понимающий. И пошёл дальше — к следующему орудию, к следующему ровику, к следующим людям. Глина чавкала под его сапогами так же, как под матросскими.

Я приглядывался к нему весь день, ловя его то на одном, то на другом конце фронта. Всюду он был один и тот же. У орудия спорил с артиллеристом о взрывателях и сам поправлял что-то в прицеле. На бруствере показывал сапёрам, как заложить тур, чтоб держал осколок, — и брался за лопату не для виду: так скорее. Раненого, которого несли мимо, окликнул по имени. Простого стрелка знал в лицо, как знают своих.

Под близким разрывом не пригнулся. Осколки прошуршали по брустверу. Не из показной храбрости — словно и не заметил, занятый делом поважнее. Он не командовал обороной сверху и сзади. Он делал её сам, руками, на месте. И люди вокруг него работали споро и зло, будто стыдно было при нём отлынивать.

Раз при мне на соседнем редуте вышла заминка. Новую пушку поставили, а бить за гребень не давал свой же бруствер: насыпали с запасом, по уставу, и заслонили цель. Расчёт стоял в растерянности. Инженер разводил руками — переделывать насыпь значило день работы под огнём.

Кондратенко поглядел, померил глазом. Велел не срывать всю насыпь, а прорезать в ней одну узкую амбразуру точно по сектору и обложить турами. К вечеру пушка била. Он не закричал, не потребовал бумаги — решил на месте, в четверть часа. Фок, думаю, запросил бы из штаба сапёрную роту и ждал бы её неделю. И пушка неделю молчала бы.

— Сам ходит, — сказал мне вполголоса старый кондуктор, провожая генерала глазами. — Кажный день. Где жарче, там и он. Душа. — Сказал и пошёл к своему орудию, будто всё этим объяснил.

После Фока, который в версте от гибнущего полка берёг нетронутой свою дивизию, после штабных с их вежливым незнанием — этот забрызганный глиной генерал в недорытом ровике был как глоток воздуха.

Вся эта линия — форты, батареи, измученные люди с их «ура» над одной пушкой — держалась на одном-единственном живом человеке. Я знал это и прежде: холодным знанием, цифрой и датой. Теперь видел.

Кондратенко меня не заметил — да и с чего бы ему замечать лейтенанта при чужой пушке. Прошёл мимо, занятой, спешащий к следующей беде. Ни слова мне не сказал. И к лучшему: мне не нужно было его слово. Мне нужно было, чтобы он жил.

* * *

Так пошли дни. Я прижился на батарее, как прижились корабельные пушки: не вдруг, со скрипом, а после — намертво. По всему Восточному фронту вставали такие же морские орудия — с крейсеров, с канонерок, с разоружаемых миноносцев. Флотские комендоры обживали сухопутную войну, как чужую квартиру: ворча, но обстоятельно. Японец нажимал с дальних гор помаленьку. Мы огрызались, копали, спали урывками. Глина была во всём — в хлебе, в чае, под ногтями. Большой беды ещё не было — была работа, долгая, тяжёлая, без конца.

Вечером работа стихла; японец, отстреляв свою норму, замолчал. Я остался один у пушки. Ствол под ладонью ещё держал дневное тепло. Внизу перекликались часовые. Где-то стучала кирка: копали и ночью. И впервые с тех пор, как назвал себе эту задачу, я поглядел на неё трезво.

Назвать-то я её назвал, а решить не умел.

Прежде я отводил беду, которую видел заранее: пристреливал полосу, угадывал обход, жёг порт. Тут всё было иначе. Снаряд, который найдёт Кондратенко в каземате, не пристреляешь и не перехватишь. Обмануть его можно одним: чтобы человека в тот час в том каземате не было. А этого человека с поста не уводят.

Нынче я целый день видел его в деле. Он будет там, где жарче всего, — не из удали и не по приказу, а потому, что иначе он не он. Уведи его силой — и он перестанет быть тем, ради кого всё затевалось. Оставь как есть — и он сам придёт под свой снаряд.

Вот где была западня. Я сидел у остывающей пушки, вертел её в голове так и эдак — выхода не было. Спасти человека, который спасать себя не позволит. И не отнять у него того единственного, чем он и дорог.

Как — я покуда не представлял. Но место своё на этой войне нашёл: при этой пушке, в виду того каземата. С этой горы я больше не сошёл — ни ногами, ни мыслью.

Глава 12

«Натиск»

Японец подбирался к нам, как подбираются к крепости умеючи: не штурмом, а лопатой.

Каждую ночь, под шорох лопат с той стороны, его окопы подползали ближе. С утра выглянешь за бруствер — а сапа, которой вчера не было, протянулась ещё на полсотни шагов к нашей проволоке. В ней уже копошатся, уже бьёт оттуда, и уже не достать её нашим огнём так легко, как доставали вчера.

Он рыл к нам подземными ходами, рыл открытыми траншеями, рыл по ночам, под огнём, теряя людей, — но рыл. И ничейная земля, та, что отделяет тут живых от живых, с каждым днём делалась у́же. Японец грыз нашу гору, как мышь грызёт сундук: не разом, а по щепке, по горсти. Спешить ему было некуда.

Я обжился на своём форте, как обживаются в долгой осаде, — то есть привык не загадывать дальше нынешнего дня. Батарея моя из четырёх морских шестидюймовок стояла открыто, за земляным бруствером, на правом фланге, и я при ней спал, ел, считал снаряды, которых вечно не