Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

человек, лейтенант, — сказал он наконец. — Все рвутся с фортов, а вы на форт. — Он не стал допытываться отчего; у него горел фронт, ему было не до загадок. — Ладно. Расчёты ваши мне нужнее, чем флоту в трюме. Похлопочу, чтоб оставили хоть людей. А вы — оставайтесь. Толковые тут на вес золота, а откуда они толковы, мне разбирать недосуг.

Он отвернулся к своему брустверу — я был отпущен.

Уже отойдя, я оглянулся. Он стоял над недостроенным бруствером, всё ещё втолковывая что-то инженеру. Живой, сегодняшний, занятый своим бетоном и лесом; на меня уже и не глядел. А снаряд, которому он был обречён, может статься, уже отлили на японском заводе, и он плыл сюда морем. Внизу, на батарее, глухо позвякивал металл — мои прибирались к вечеру. Я постоял, пока генерал не распрямился, — будто хотел запомнить его таким, — и пошёл к своим пушкам.

* * *

Через день он поднялся ко мне на батарею сам — глянуть, за что хлопотал.

Пришёл без свиты, без адъютанта: только вестовой позади, да и того оставил у поворота. Мы как раз переставляли крайнее орудие — сухопутные его влепили под старый сектор, ещё до нас, и теперь оно било в свою же насыпь, зря переводя погреб. Лобов с двумя комендорами ворочал станок ломами, я стоял с кроками сектора и мерил на глаз, куда его развернуть. Кондратенко подошёл сбоку, не окликая, и с минуту смотрел, как мы возимся, — руки за спину, шинель распахнута.

— Влево не пущу, — сказал вместо приветствия, будто мы спор не начинали, а продолжали. — Влево у вас соседняя амбразура на створе. Дадите залп — оглушите свой же пулемёт.

Я обернулся. Он и не думал показывать чин — стоял, как десятник у чужой кладки, и ждал, что я отвечу по делу.

— А правее не выйдет, ваше превосходительство, — ответил я. — Правее гребень. Настильным лягу в свою землю.

— Гребень срыть, — сказал спокойно. — Аршина полтора. Дам вам сапёров на ночь.

Я прикинул. Полтора аршина — и сектор ложился ровно между амбразурой и гребнем, узкой, но чистой полосой на всю лощину, откуда и лез японец. Он это увидел раньше меня, с земли, без моих кроков; увидел, как читают чертёж, которого перед ним нет.

Он присел на корточки у станка, там, где комель бревна упирался в грунт, и надавил ладонью — не глядя, на ощупь, как щупают, свежа ли кладка. Земля под настилом дала слабину, палец ушёл на сустав.

— Тут поплывёт, — сказал, не поднимаясь. — Первым же залпом просядет на дюйм, и вся ваша наводка — коту под хвост. Глину надо бить, а не подсыпать, — подсыпанная под отдачей ходит.

Я тронул то же место. Он был прав: грунт под свежей подсыпкой дышал. На корабле такого не бывает — там сталь под сталью, палуба не уйдёт; а тут пушка стояла на живой земле, и земля с ней спорила. До этого я мерил только углы. О том, что стреляет не орудие, а орудие с грунтом заодно, мне сказал он — присев на корточки, руками.

— Ляжет, — отозвался я. — Только тогда и накатник переберём: на новом угле старую тумбу вырвет с болтами.

— Переберёте. — Он не спрашивал, потянет ли моя команда, — сказал, как о решённом. — Тумбу на два ряда костылей, и лес поперёк, не вдоль. Вдоль расколет отдачей.

Лобов, не разгибаясь, глянул на генерала снизу — блёклым северным глазом, оценивающе, как глядят на чужого, что вдруг заговорил на твоём языке. И промолчал; но лом в его руках пошёл вернее.

Дальше говорили уже без чинов, над станком. Он знал крепления и грунт, я — отдачу и настил. Где он тыкал в схему галерейным лесом, я договаривал про накат; где я мерил угол возвышения, он на глаз кидал, сколько сдержит бруствер. Схлестнулись раз — на секторе: он гнул полосу обстрела шире, чтоб доставала до соседней лощины, я упирался, что на пределе угла отдача пойдёт вкось и станок поведёт. Спорили коротко, без обид, двое над одним делом. Сошлись на том, что широкий сектор возьмём вторым орудием, с крепкого грунта, а это оставим узким и точным. Он уступил там, где я знал лучше, — и заметно было, что уступает не из вежливости, а потому, что довод лёг. Два ремесла сходились на одной пушке и не мешали друг другу — как сходятся плотник и кузнец над санями, каждый в своём, а сани общие.

— Морскую отдачу вашу я под землю не загоню, — сказал под конец, распрямляясь. — Но упру во что стоит. У меня тут всё на упоре держится — и люди тоже.

Сказано было не про пушку.

Он отряхнул с рукава цементную крошку, обвёл глазом батарею — чёрные щиты, вырезки на землянке, комендоров, — задержался на них дольше, чем на орудии. Не хвалил. Считал, как считают припас, который завтра пойдёт в дело.

— Сапёров пришлю к ночи, — бросил он и пошёл вниз, к своему бетону, не оборачиваясь.

Лобов проводил его взглядом до поворота.

— Этот — на месте, — сказал тихо, не мне, а вроде станку. И налёг на лом.

Я развернул кроки на колене и стал перечерчивать сектор под новый угол. Полтора аршина гребня. Костыли в два ряда. Лес поперёк. Мелочь, ради которой генерал сам лез на гору, — а из таких мелочей и складывалось то, чем крепость ещё стояла. И то, ради чего я тут остался.

* * *

Спор о пушках решился не на фортах, а в гавани — между наместником и Макаровым, через головы нас всех.

Я не был при том разговоре; рассказывали о нём по-разному, и я свёл рассказы в одно. Макаров получил ту же депешу, что и я, и ответил, как умел отвечать только он: не прекословя прямо высочайшей воле — и не давая ей сделать глупость.

Прорыв? Извольте, прорыв будет; флот к нему готов и пойдёт, когда придёт срок и сложится случай. Но снимать сейчас орудия с фортов, в разгар штурмов, — значит потерять крепость прежде, чем эскадра успеет выйти. А без крепости флот лишится последней базы, и прорываться станет неоткуда и некуда. Беречь флот, оголяя крепость, на которой флот стоит, — всё равно что беречь голову, подрубая ноги.