Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Складно, — сказал он наконец, не отрываясь от листа. — Очень складно. Заверено по форме, числа проставлены, рука жандармская приложена. На бумагу мою у вас, стало быть, есть бумага Векшина.

— Есть.

— И я даже склонен поверить, что в январе вы и вправду были умный молодой человек с хорошим воображением. — Он закрыл тетрадь, но мне её не вернул: отложил к своему краю стола, под локоть, будто она была уже приобщена к делу. — Одно только, лейтенант. Тетрадь ваша — январская.

— Январская.

Я повторил за ним это слово ровно, как эхо. Но по тому, как он смаковал «январь», ясно было: он нащупал прореху в моей броне и сейчас в неё ударит. Оставалось ждать удара.

— А Дальний вы жгли в мае. — Он смотрел на меня прямо, и в скучных его глазах впервые проглянуло что-то живое, охотничье. — В январе, в этой вашей умной тетради, про Дальний есть — верно, про его цену для осады. А про то, что вы сами явитесь и спалите его дотла, вопреки прямому мнению штаба, — про это в январе не написано. И про три дня Наньшаня — общими словами, а не в тот день, когда вы стояли на «Бобре» и правили огонь. Тетрадь прикрывает, что вы предвидели в январе. А чем дальше в войну, тем меньше вы предвидите — и тем вернее угадываете. Странно, не находите? Обыкновенно бывает наоборот.

Я не нашёлся сразу, что ответить, и это было хуже всякого ответа. Он попал в то, чего я и сам себе боялся сказать вслух: тетрадь прикрывала январь, а январь с каждым днём войны отодвигался всё дальше за спину.

Я собрался. Пауза вышла на один вдох длиннее, чем следовало, и он её, конечно, заметил.

— Война, ваше высокоблагородие, не стоит на месте. И я с нею. В январе я рассуждал у карты. Теперь рассуждаю у пушки. Метод один, только материал под рукой свежее. Оттого и точнее.

— Может быть, — сказал Ставров. — Может быть, и так. — И по тому, как легко он согласился, я понял, что не убедил его нисколько.

* * *

Он вернул мне тетрадь — не сразу, подержав ещё, будто взвешивая, не оставить ли себе, — и я спрятал её обратно в карман, к самому телу, и рука у меня, кажется, была спокойна.

— Вопрос о вашем расчёте, — сказал он, поднимаясь и собирая бумаги в прежний ровный порядок, — я снимаю. Снова. Покуда.

— Покорно благодарю.

— Не за что. — Он одёрнул мундир. — Я вам, лейтенант, не враг и не завистник, что бы вы там ни думали. Я служу порядку. А порядок простой: кто знает больше положенного — умей сказать откуда. Вы пока умеете. Я это уважаю.

Он двинулся было к двери, но у порога остановился и обернулся, и сказал последнее — уже совсем ровно, тем будничным голосом, каким сообщают о погоде:

— Только вот что примите к сведению на будущее. Бумага ваша январская и стара, а тот, кто её заверил, — далеко. Ротмистра Векшина ещё по весне, последним поездом, увезли в тыл; а там крепость обложили с суши, и меж вами нынче японская армия. Не дозовётесь. Держитесь вы, лейтенант, на двух подпорках: на той старой тетради да на адмирале Макарове, который вас накрывает своим именем всякий раз, как я подступаюсь. Крепкие подпорки, спору нет.

Он тронул дверную ручку и помедлил у порога, будто прикидывая, стоит ли договаривать. Но для того он и остался — весь этот разговор он вёл ради последних своих слов.

— Да только адмирал ваш собрался в море, на прорыв, — об этом и воробьи на молу чирикают. Уйдёт он в море, а ну как не вернётся к сроку? Кто вам тогда напишет бумагу? Кто накроет именем? Тетрадь всё та же будет, январская, а войны в ней с каждым днём всё меньше.

Он не ждал ответа — он и не спрашивал. Он отворил дверь, пропустил мимо себя писаря с моими злополучными ведомостями и вышел, оставив меня подписывать их в одиночестве.

Я подписал ведомости медленно, следя за собственной рукой, чтобы буквы легли ровно: писарь, чего доброго, приметил бы и дрожь в чужом почерке. Рука меня не выдала.

Тетрадь я убрал поглубже под тужурку. Тонкая была тетрадь, и с каждым днём войны делалась всё тоньше, а починить её было нечем и некем.

Писарь посыпал бумаги песком и унёс. Я вышел на сухопутную пыль. В окне за моей спиной капитан второго ранга Ставров уже склонился над новой стопкой донесений — приводить в ясность следующее дело. Меня он отложил на сегодня. Спешить ему было некуда: он-то никуда не уходил.

Глава 15

«Крот»

Ракета взвилась над бруствером за полночь — белая, шипящая. В её мертвенном, качающемся свете скат перед фортом шевелился.

Не шёл цепями, не бежал в рост — шевелился. Весь разом, низко, у самой земли, будто пашню вспучило и она поползла вверх. Ракета догорела и упала. Тьма встала на место, гуще прежней. Я стоял и слушал: внизу, под скатом, скреблось и шуршало.

За август я отвык от такого. В август японец ломился среди бела дня, густыми волнами, во весь рост. Мы валили его сегментным по-картечному, пока приступ не выдыхался сам собою. За тот урок он заплатил тысячами — и затвердил его. Теперь он не показывался.

По всей дуге Восточного фронта в ту ночь занималось то же самое. Справа и слева, за чёрными горбами соседних фортов, вставали такие же ракеты. Дрожало розовым небо. Глухо, вперебой, работали пушки — вся линия разом, от моря и до моря. Генерал Ноги двинул на крепость всё, что копил месяц, пока молчал. Это был не приступ на один форт. Это японская армия встала и пошла вся, второй раз за войну.

Он подобрался к нам под землёй, сапами, — за месяц подполз вплотную. Той цепи, что валишь картечью на трёхстах шагах, теперь не было вовсе. Была тьма, из которой стреляли. В полусотне шагов от бруствера из нор поднимались люди и коротким броском кидались к тебе,