Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

кое-где не видно было земли. Над ним стоял сладковатый, ватный чад — я научился ненавидеть его под Наньшанем. Дым ночной пальбы ещё держался в лощинах, сползал вниз серыми языками и таял, не дойдя до города.

Люнет мы отбили. Форт удержали. Но не всюду вышло так: Водопроводный редут на стыке с соседним участком японец за ночь взял — вгрызся и не отдал. Крепость выстояла и второй штурм. Не целиком: клок передовой земли остался за ним.

Но обошлась она себе дороже, чем показывала утренняя сводка. Батарея моя стояла на два ствола из четырёх: одно орудие подбило ночью, у другого выбило половину расчёта. Раненых снесли в каземат. Убитых сложили в ходе сообщения под шинелями: днём хоронить не давали, японец бил по всякому движению на скате. Над шинелями стояли мухи, и отгонять их было некому.

А скат было не узнать. Где месяц назад ещё желтела выгоревшая трава, теперь горбилась изрытая, вспаханная снарядами земля — в тёмных пятнах, в разбросанном тряпье, из которого кое-где торчали руки. Над всем этим вставало обычное утреннее солнце, и в его ровном свете скат был виден весь, до последней воронки.

Днём японец не унимался — не штурмом уже, а вполсилы: по одному-два снаряда, редко, но без роздыха. Чтоб и днём мы знали: он тут, не ушёл и не уйдёт. Между разрывами было слышно, как пересыпается по скату сухая земля. А за скатом, в отбитом у нас редуте и подле него, стучали лопаты — японец уже вёл новую сапу, к следующему нашему валу. Он рыл и днём.

К полудню в каземате умер один из моих раненых — так тихо, что не сразу и заметили. Его вынесли и положили к остальным, под шинель, дожидаться темноты. Под шинелью он казался меньше, чем был.

Свиридов, серый, с обмотанной бурой тряпкой кистью, долго глядел на японские сапы, что за ночь подползли к нашему валу ещё ближе, и наконец сказал негромко, ни к кому:

— Отбить-то отбили, вашбродь. А он вон уж где роет. К утру опять подберётся.

Он не пророчил — читал землю, как читают её старые солдаты, и читал по ней то же, что вычитал за ночь и я, только без всяких моих книг.

В августе казалось: отбили — значит, победили. Вот оно, «отбили», — лежит под шинелями в ходе сообщения. Мы выигрывали каждую ночь — и каждую ночь отдавали по клоку земли. Крот рыл не наугад. Рыл к одной горе.

Кто-то из комендоров обмолвился: ночью лезли и на Высокую, дальнюю плоскую гору за городом, — и там японца тоже сбросили. Я смолчал: про эту гору я и так думать не переставал. Она одна на всём фронте решала дело: потеряй её — и японец с лысой макушки достанет прямой наводкой до самой гавани, до кораблей на приколе. Сегодня Высокую удержали. А до конца?

* * *

Приказ пришёл к полудню.

Меня вызывали вниз, в гавань, к адмиралу — не запиской через писаря, а живым вестовым с миноносца. Мичман был знакомый, чёрный от угля, весёлый той нехорошей весёлостью, какая бывает перед большим делом. Говоря, он всё поглядывал вниз, на гавань, — его туда тянуло.

— Собирайся, лейтенант, — сказал он. — Свистят. Того выполз из-за Эллиотов со всей силой, идёт к Артуру — не то блокаду крепить, не то запереть нас в гавани намертво. Адмирал выводит эскадру встречь. Тебе — твой отряд миноносцев, как обещано. Велено быть к ночи.

— А крепость? — спросил я. — Кто её удержит без флотских пушек, если нас уведут на воду?

— А это, брат, уже не наша забота, — сказал мичман. — Наша забота — Того. Не разобьём его в море — крепость и при пушках не устоит; разобьём — так, может, и пушки вернутся назад. Одно к одному. Собирайся, свистят.

Вот он и раздался — тот свисток, о котором Макаров упредил меня загодя. И раздался именно теперь не зря: крепость сушей не удержать вечно, крот дороется до Высокой, а с Высокой достанет и до эскадры на приколе. Единственный срок, когда флот ещё волен драться сам, — сейчас, пока гора наша. Макаров рассудил это прежде меня и уже выводил корабли. Того шёл к Артуру — и Артур выходил ему встречь.

Я оглядел батарею напоследок: закопчённые орудия, серого от бессонницы Свиридова, отбитый ночью люнет. Тут оставалась половина меня — форт и приговорённый Кондратенко, которого я так и не выучился беречь.

— Свиридова за меня, — сказал я комендорам. — Слушать сухопутного, как меня. И держите люнет.

Комендоры молчали. Свиридов козырнул перевязанной рукой.

И я пошёл за мичманом вниз — с горы, через город, к гавани. Дорога вела мимо всего, что осада успела наделать за эти недели. Мимо разбитых снарядами домов с вывернутым наружу нутром. Мимо вереницы носилок, что тянулась с фронта к морскому госпиталю. Мимо баб, набиравших воду под свист случайных перелётов — буднично, будто иначе тут и не жили. Под сапогами хрустело битое стекло.

У самой гавани мичман прибавил шагу.

— Живей, лейтенант, — бросил он через плечо. — Пары разводят, ждать не станут.

Эскадра стояла на рейде чёрными тушами. Над трубами поднимались дымы, пахло углём и мокрым железом. У пристани уже постукивал машиной катер. Я нагнал мичмана и пошёл с ним рядом — к катеру, к миноносцам, к тому делу, что ждало меня на воде.

Глава 16

«Горло»

«Расторопный» тронулся головным, без огней, малым ходом. Я повёл «Сторожевой» ему в кильватер; третьим шёл «Смелый» Огарёва, четвёртым — приданный нам взамен погибшего «Стройного» «Разящий», из дозорной смены, тихий и старательный, как новичок в чужой артели. В горло мы пошли первыми — как и было велено.

Проход на внешний рейд узок. Справа Тигровый хвост, слева отмели, посередине фарватер в несколько десятков саженей — весь на памяти, весь протраленный с вечера. И всё равно на нём было где лечь.

Японец за лето натыкал по нашим выходам мин без счёта — ночами, тихо. Тралящий караван днём выгребал, сколько успевал. Поручиться, что выгребли все, не мог никто. Оттого вперёд и посылали нас: миноносец сидит мелко. Если уж кому подрываться первым, расчищая дорогу большим, — так нам.

На баке, у носового аппарата, комендоры стояли молча. Кто-то крестился, не таясь. У орудия вполголоса, нараспев, читали молитву —