Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Привёз его молодой штабной офицер — чистенький, в необтрёпанном кителе, не нюхавший ещё ни фронта, ни голода. Он оглядел мою закопчённую батарею, чёрных от пороха комендоров, землянку с пожелтелыми журнальными вырезками на стенах. Оглядел брезгливо — как глядят на грязь, в которую самому ступать не придётся. Где-то за гребнем ударило; он вздрогнул и покосился на часы.

«Распоряжение его высокопревосходительства, — сказал он, держа платок у носа. — Орудия и команды — в гавань, в трёхдневный срок. Извольте расписаться».

Я расписался. Он уехал — довольный, что не задержался под огнём дольше нужного. Пыль за ним ещё не осела, а я уже ломал сургуч — свежий, глянцевый, тыловой.

Наместник Алексеев из глубокого тыла, из-за чужих спин, повелевал: морские орудия, снятые с кораблей на сухопутные форты, вернуть на корабли. Флотские команды с фортов отозвать. Эскадру держать в целости и готовности — для прорыва во Владивосток, коего государь ждёт и коего долее откладывать не велено. Флот, сказано было, есть сила слишком ценная, чтобы растрачивать её по горсти на оборону крепости. Флоту назначено иное.

Это значило снять с фортов половину их зубов. Моя батарея — четыре морских шестидюймовки, при которых я нашёл наконец своё место, — уходила назад в гавань. В трюм, под чехлы, в густое масло. Ждать прорыва, который, я знал, выйдет совсем не так, как мечтается из Мукдена. И меня самого с горы снимали — от форта, от Кондратенко, от единственного дела, ради которого я тут был.

Бумага. Опять бумага, как зимой, как всегда. Только зимой бумагой воевал против меня один Ставров — мелко, исподтишка. Теперь бумагой, сам того не желая, бил по всей обороне наместник: росчерком пера, из тыла. Он не видел ни этих фортов, ни того, чем тут всё держится. Листы плотные, белые — у нас на батарее такой бумаги давно не видали.

Комендоры мои уже знали — на осаде всё узнаётся раньше начальства. У орудий в то утро работали молча, и банник ходил тише обычного. Лобов, не поднимая глаз от работы, спросил только: «В гавань, что ли, вашбродь? А кто ж тут тогда останется?» Я промолчал. Он сплюнул под ноги, растёр сапогом и больше не спрашивал.

Я свернул депешу и пошёл к Кондратенко. Не моё это было дело: я лейтенант, он генерал, между нами десять ступеней чинов. Но пушки были мои, гора — его, а приказ бил по обоим. Хоть в этом мы с ним были ровня.

* * *

Кондратенко я застал не в штабе, а на работах — где же ещё. Дорога наверх шла мимо свежих воронок; глина по краям ещё курилась.

Он стоял у недостроенного бетонного бруствера, без шинели, в одной запылённой тужурке, и слушал инженера — тот что-то доказывал ему, тыча в чертёж. Ветер таскал по площадке цементную пыль; пахло сырым бетоном и махоркой. Я подождал, пока кончат, и доложился коротко, по-флотски: так и так, ваше превосходительство, получен приказ снять с фортов морские орудия и команды. В том числе мою батарею.

Он повернулся, и я впервые увидел его лицо вблизи. Немолодое, серое от недосыпа, с глубокими складками у рта. Глаза умные и недобрые, и в них — усталая злость человека, который месяцами тянет ношу не по силам и знает, что бросить нельзя.

— Знаю, — сказал он. — Мне это уже передали. — Он помолчал, разглядывая меня, не как генерал лейтенанта, а как мастер — чужой инструмент: на что годен. — Ваша батарея — правый фланг, морские шестидюймовые? Те, что давеча картечью отбили приступ на третьем?

— Так точно.

— Хорошо отбили. — Он сказал это без похвалы, как заносят в ведомость. — И вот их-то от меня и забирают. А чем прикажете встречать следующий приступ — образами?

Я молчал. Он ответа и не ждал — думал вслух.

Тут подбежал сапёрный унтер с вопросом. Генерал, не прерывая мысли, ответил — про крепления галереи, лес-де класть не вдоль, а поперёк. Три слова, по-инженерному. Унтер убежал; Кондратенко повернулся ко мне, будто и не отвлекался.

За полчаса, что я при нём простоял, к нему подбегали ещё трижды: заклинившая пушка, прорванная водопроводная труба, куда девать пленных. Всякий раз он решал на ходу, коротко, не заглядывая в бумагу, и отпускал. Бумаги при нём будто вовсе не было — была голова, в которой умещалась разом вся гора.

— Флот, — сказал он, и в голосе не было обиды на флот — была горечь человека, у которого отнимают руки. — Флоту назначено иное. А крепости, стало быть, назначено стоять без флотских пушек, на голом упрямстве. Хорошо рассуждать об ином за сотни вёрст. — Он оборвал себя и поглядел уже иначе, цепко. — Вы ведь не за тем пришли, лейтенант, чтоб мне посочувствовать. Вы зачем пришли?

И тут я сделал то, ради чего, не сознаваясь себе, и шёл: предложил ему себя.

— Чтобы остаться, ваше превосходительство, — сказал я. — Пушки, может, и заберут — против высочайшей воли не пойдёшь. Но пушка без выученного расчёта мёртвая, а сухопутные с морскими орудиями мучаются. Оставьте часть моих комендоров на фортах — не флотской командой, а прикомандированными к вашей артиллерии. Берусь: они и из оставшихся орудий выжмут вдвое. И сам останусь при них, если позволите.

— Вдвое, — повторил он, не то с насмешкой, не то примеряясь. — Чем докажете?

— Тем, ваше превосходительство, что мои сегодня на третьем били сегментным в упор и не оглохли от собственного залпа. Морскому комендору шесть дюймов — работа привычная. А сухопутный канонир отдачи бережётся, оттого и мажет. Дайте такого на полдня к моему наводчику — отучу бояться орудия.

Он хмыкнул — коротко, без улыбки. Но слушал теперь иначе — как того, кто говорит по делу, а не по чину.

Смотрел он на меня долго. Видел, я знал, вот что: лейтенант цепляется за чужую гору, когда его законное место — на флоте, у своих, в тепле гавани. Чего я не мог ему сказать — так это почему. Цеплялся я не за гору и не за пушки — за него самого. В моих несбывшихся ещё книгах он умирал здесь в начале зимы, и без него всё рушилось. Я положил себе этого не допустить.

— Странный вы