"Фантастика 2026-182". Компиляция. Книги 1-31 - Татьяна Петровна Крылова

— в пятьдесят четыре года всего, есть еще, что называется, порох в пороховнице: и любовь к жизни (и к женщинам, само собой), и желание послужить своей родине, да и просто интересно узнать, что там дальше в мире будет. Поэтому в поездках по городу Михаил Михайлович очень полагался на особую защиту — броню своего автомобиля.

Со всех сторон его шикарный черный «роллс-ройс» был закрыт особыми стальными листами, которые, как ему сказали, могли выдержать попадание даже небольшого артиллерийского снаряда. Тонкие, но очень прочные пластины были искусно вделаны в борта и двери машины, защищали салон спереди, сзади, сверху и снизу. А под пассажирским диваном находилась еще дополнительная броневая плита — на тот случай, если террористам удастся взорвать мощную мину прямо под автомобилем. Стекла в окнах тоже были непростые — увеличенной толщины, их не могла пробить ни пистолетная, ни винтовочная пуля. И Михаил Михайлович очень надеялся, что эта броня его, в случае чего, спасет.

Но еще больше он полагался на свой фатум: гадалка-цыганка в далекой юности предсказала ему, что умрет в семьдесят лет и в своей постели, значит, можно пока было жить спокойно и не бояться пули или бомбы заговорщиков. До объявленного срока (а император свято верил во все гадания и предсказания) оставалось еще целых пятнадцать лет, достаточно времени, чтобы завершить то, что он решил осуществить, а потом передать Российскую империю сыну Николаю. Причем в очень хорошем состоянии — значительно лучшим, чем она досталась ему от отца, Михаила Второго.

Тогда Российская держава только-только начала приходить в себя после Германской и Гражданских войн, едва держалась на ногах, а теперь она стоит на них уже достаточно прочно, причем сразу на обеих — на армии и флоте. Ну, и на других надежных подпорках: экономика, слава богу, улучшается (хоть и медленно); ситуация в стране стабильная, больше никто бунтов не устраивает (кроме отдельных кавказских племен и вечно недовольных прибалтов), промышленность и сельское хозяйство растут, торговля, в том числе и с зарубежными государствами, увеличивается день ото дня…

Еще немного — и Российская империя вернет себе прежние величие и могущество, заставит вновь уважать себя и считаться со своими интересами. А для этого нужно еще совсем немного, буквально еще чуть-чуть — укрепить ее настолько, чтобы больше ни у кого не возникало даже самой мысли угрожать ей (не то, что нападать!). Чтобы все знали, что это кончится очень плохо. И прежде всего — показать это проклятым самураям, которые в последнее время совсем обнаглели и, как тараканы, лезут к нам из своей Маньчжурии и Китая…

…Кстати, о Маньчжурии: надо бы поговорить с Митей о принцессе Джу, чтобы до его отъезда официально объявить их женихом и невестой. Путь тогда все ломают голову (особенно — в Европе), что бы это могло значить, и какие новые политические расклады теперь образуются на Дальнем востоке… На Западе все давно уже решили, что Маньчжурия — это законная вотчина Японии (как и Корея), по сути, отдали ее на откуп самураям, но здесь неожиданно вмешаемся мы и все переиначим. И пойдет тогда потеха! Ну, а мы, надеюсь, будем теми, кто смеется всегда последним.

Михаил Михайлович приветливо кивнул Диме и махнул рукой на маленький столик, всего на две персоны, сервированный для чаепития. Мол, садись и чувствуй себя совершенно свободно. Этим он подчеркивал, что разговор будет частный, доверительный, только между ними двоими.

Что ж, прекрасно, лишние уши нам не нужны… Дима подошел к столику, опустился в мягкое кресло, сам налил себе в чашку крепкую черную заварку, добавил из самовара кипяток и взял из вазочки пряник — всем своим видом показал, что готов к беседе. Михаил Михайлович тянуть не стал, сразу перешел к делу:

— Митя, ты знаешь, что я был против того, чтобы ты вот так, не побыв дома и двух недель, возвращался в армию. Я считаю, что тебе еще рано. Мне докладывали, что у тебя по-прежнему серьезные проблемы с памятью — не узнаешь родных и друзей, причем даже самых близких, с кем прежде учился в гимназии и военном училище, с кем вместе служил, иногда довольно странно себе ведешь…

Дима сделал скорбное лицо и кивнул: все верно, с амнезией у него пока всё по-старому, без изменений. И тут уж ничего не поделаешь — врачи говорят, что она со временем пройдет, даже следа не останется, но не так быстро, как хотелось бы. Так что ему остается только ждать, надеяться и верить…

На самом же деле Дима был страшно рад, что у него есть прекрасная возможность в любой ситуации сослаться на свои контузии — сразу три штуки подряд! И сам охотно напоминал о них окружающим, если вдруг не признавал кого-либо из старых знакомых и друзей или же забывал поздороваться с кем-то из близких родственников. Это была отличная отговорка, чтобы скрыть, что на самом деле он совершенно не знает, как кого зовут и в каких отношениях он (то есть Митя Романов, конечно же) с кем находится. И вообще — как ему вести себя в тех или иных обстоятельствах. Понятно, что царевича Митю в Петербурге знали очень многие (почти всю жизнь провел в столице), но он-то совсем другой Романов, он вообще никого из этих людей никогда не видел…

Дима старался закрыть этот пробел в знаниях — чтобы не было лишних вопросов: запоминал новые лица и имена, прилежно учил, кто кому кем доводится в очень большой и весьма разветвленной семье Романовых. Одних только разноюродных братьев и сестер у него оказалось более двух десятков, но еще больше — дядей, тетей, племянников, племянниц и пр., но не всегда это хорошо получалось — голова иногда сильно болела, нельзя было ни читать, ни писать, ни думать, случались даже приступы тошноты. Хорошо, что хоть сознание он больше не терял…

Когда это произошло в прошлый раз (вскоре после его приезда в Аничков — сильно переволновался и перенервничал), все страшно перепугались: немедленно позвали лучших столичных врачей, устроили консилиум по поводу его здоровья. Переживал и Михаил Михайлович — он все-таки по-своему любил своего младшего сына и всегда заботился о нем.

Глава 11

Глава одиннадцатая

С большим трудом Диме удалось убедить именитых эскулапов (и, главное, «отца», Михаила Михайловича), что этот обморок — единичный случай, вызванный излишними переживаниями при встрече с родным домом и семьей, и что он больше не повторится. Так что