Тени во времени - Кристофер Руоккио

встал, выхватив станнер из рук ближайшего ко мне солдата. Проверив настройки, я направил его в лицо ближайшей марионетки. Шаровая молния ударила его прямо между глаз. Он засмеялся. Я выстрелил в него снова. Смех стал громче, на губах и языке у него выступила пена. Я выстрелил. Смех. Выстрел. Выстрел.

Наконец он замер.

Его братья все еще ревели, хихикали, улюлюкали.

«Ты все еще считаешь себя хорошим человеком?»

Голос донесся из-за моей спины, и его звук превратил мою кровь в лед, в мрамор.

Я не осмелился обернуться. Обернуться означало сделать это настоящим, превратить то, что могло быть ошибкой, обманом моего разума и слуха, в ужасную реальность. Но человек не может скрыться от того, что есть. Реальность сильнее наших надежд, наших мечтаний... Она сильнее даже наших страхов. А правда... правда не является ни мнением, ни его рабом. Сомневайтесь в ней, отрицайте ее, прячьтесь от нее сколько угодно: правда есть, и она ужасна.

Кассандра стояла лицом ко мне. На ее лице и волосах была кровь, а в изумрудных глазах не было ничего человеческого. И она улыбалась. «Ты все еще задаешь этот идиотский вопрос?»

Рамантану напрягся, почувствовав новую злобу, зародившуюся в женщине. Моей дочери. Моей девочке.

Мы не зашли достаточно далеко.

«Отпусти ее», — произнес я, сердце бешено колотилось в груди. Мне потребовалась вся воля, чтобы мой голос не сорвался, когда я повернулся к ней лицом. К моей дочери. К моему врагу.

«Отпусти ее!» — насмешливо передразнила Ушара. Лицо Кассандры пылало, как в лихорадке. «Тебе это нравится. Признайся». Говоря это, она приближалась ко мне, ее движения были неловкими, отрывистыми, как будто она была голографической картинкой, воспроизводимой в обратном порядке. Солдаты вокруг нее переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. «Сражения. Боль».

«Отпусти ее», — повторил я.

«Вы думаете, что вы что-то значите, ничтожества». Она оглядела остальных, улыбаясь своей ужасной улыбкой. «Вы думаете, что он спасет вас? Вы ошибаетесь. Вы наши, как и они наши». Тут она повернулась, чтобы посмотреть на Рамантану, который стоял рядом. «Даже ты. Эта... новая плоть...» Кассандра — Ушара — оглядела меня, облизнув губы. «...не сможет защитить тебя. Не от нас». Она протянула единственную уцелевшую руку Кассандры и взяла в пальцы прядь моих распущенных волос. Ее взгляд был рассеянным, устремленным на что-то, что могли видеть только трупы.

«Кассандра, — сказал я, — Анарьян, послушай».

На мгновение зеленые глаза дрогнули, словно обнаружив меня. «Абба?»

«Музыка, Кассандра», — произнес я, не отрывая от нее взгляда. «Ты ее слышишь?»

В ответ я получил только улыбку, ужасно широкую. Слишком широкую.

«Абба!» — сказала она и засмеялась. «Абба. Абба. Абба! Она ушла!»

«Ты лжешь!» Сердце мое готово было выскочить из груди.

«Мы не можем лгать!» — сказала Ушара, но это само по себе было ложью. Они солгали, когда их иллюзия заставила меня поверить, что Кассандра мертва. Они солгали Энар, лгали сьельсинам. «Она ушла в ночь, которая ждет тебя. Ее ненависть открыла дверь!»

«Она не твоя, чудовище», — прошептал я.

Кассандра запрокинула голову, закатив глаза. Ее рука лежала на моей груди, губы приоткрылись, но не шевелились, пока слова вырывались из горла. «Если она тебе нужна... забери ее». Она непристойно высунула язык Кассандры. У меня внутри все перевернулось, а сердце почернело от ярости и отчаяния.

«Забери ее!»

В моем воображении я снова стоял рядом с качающейся колыбелью, местом рождения моего бога.

Камень был в моей руке, поднятый, готовый к удару.

Дочь была моей единственной связью с этой разрушающейся вселенной, этим падшим космосом, единственной вещью, которая имела значение. Если она уйдет... действительно уйдет...

Тогда я останусь один...

И я сделал единственное, что мог — то, что сделал бы любой достойный этого звания отец.

Я обнял свою дочь, крепко прижал ее к себе и заплакал, как будто она действительно умерла.

«Она не твоя», — повторил я дрожащим голосом.

Она рассмеялась — заставила себя рассмеяться. Солдаты вокруг нас подняли копья, но я крикнул: «Стойте!»

Рамантану напрягся, все еще держа в руке меч Олорина, готовый к бою.

Отомно двинулся вперед с криком: «Ба-Аэта-дох!»

Она все еще держала свой меч, прижав эмиттер к моей спине.

Достаточно было простого нажатия. Одного нажатия на переключатель.

Клинок ожил и прошел прямо сквозь мое сердце, направляясь к ее.

Я не предвидел, что это произойдет, и поэтому не смог остановить ее — да никогда не смог бы. Двое сьельсинов схватили ее, но было слишком поздно, чтобы спасти ее от самой себя... или спасти меня. Она осела, когда они оттащили ее назад, меч выпал из онемевших пальцев. Кровь вытекала красными струями из ее раненой груди, заливая доспехи, пропитывая одежду. Ее улыбка походила на разбитое стекло, смех булькающий, ужасный на слух.

Я не упал сразу, смог удержаться от падения — хотя бы на время. Вкус железа наполнил рот. Я стоял над ней, мое собственное сердце разрывалось, мир рушился у моих ног. Я не помню, как падал. Не помню боли. Все, что помню, — это ее глаза. Их зеленый цвет. Триумф в них.

Она ушла в ночь, которая ждет тебя.

Она ушла...

Ушла...

Мои пальцы коснулись окровавленной груди, на них осталось красное пятно. Я стоял на коленях. Когда я успел упасть? Она лежала на земле, и кровь ее жизни была озером, океаном вокруг ее драгоценного существа. Моя дочь. Моя девочка. Я слышал, как она кричала, когда акушеры положили ее в мои руки, маленькие ручки были сжаты в кулачки. Я плакал тогда, за нее, за себя и за мать, которую она никогда не знала.

Валка, молил я, Валка, я подвел тебя...

Я лежал на полу, мое лицо было всего в нескольких дюймах от ее. Глаза дочери были стеклянными, немигающими, широкими, как луны, и невидящими. Она ушла, ушла в ночь, как и сказала Ушара... и я ухожу за ней...

…в третий и, я молился, в последний раз.

Пусть все закончится. Эти слова звучали как похоронный колокол. Пусть все закончится.

Никогда. Никогда. Никогда...

Вот тогда-то я и увидел это в угасающем свете своего сознания. Одинокая слезинка блеснула в изумрудном глазу, скопившись у носа. Ушара не заплакала бы, ни тогда, ни в момент своего триумфа. Смерть стерла ее плотоядную улыбку. Я знал, что это была слеза Кассандры, и знал, что это было лицо той, кто умер свободным.

Эта последняя слеза упала, и ее цена была