Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

«Пей. Пей. ПЕЙ.»

Я шагнул вперёд. Ветка хрустнула под ногой. Каитифф обернулся.

Его глаза — безумные, расширенные, налитые кровью — встретились с моими. На мгновение я увидел в них что-то человеческое. Остаток личности. Тень того смертного, которым он был до Становления — возможно, всего несколько недель назад. Кто-то обратил его и бросил. Оставил без наставника, без обучения, без шанса. Типичная история Каитиффа.

Он узнал хищника. И бросился бежать.

Я догнал его в два прыжка — вампирская скорость, усиленная голодом и азартом. Сбил с ног. Прижал к земле. Его тело было слабым, сопротивлялось вяло — Тонкая Кровь не давала сил для борьбы. Мои клыки выдвинулись до предела, зудя от предвкушения. Его шея была открыта — бледная кожа, под которой пульсировала вампирская вена. Кровь — слабая, водянистая, но вампирская. Кровь Каина. Кровь силы.

Я открыл рот. Клыки коснулись кожи.

И тогда я увидел тень.

Это было не то Видение, что явилось мне при Становлении и потом — в кошмарах, в пророчествах, во вспышках психометрии. Первое Видение было о моейегоеё смерти — чьи-то клыки на моейегоеё шее, Диаблери надо мнойимей, конец моейегоеё души. А это было другое. Краткая, как вспышка молнии, проекция альтернативного будущего. Не пророчество — предупреждение.

Я увидел себя — стоящего над трупом Каитиффа. Мои глаза были чёрными — не тёмными, не расширенными зрачками, а полностью чёрными, без белков, как два провала в бездну. Чёрные полосы Амаранта — безошибочный маркер Диаблери, видимый любому, кто активирует Auspex, — хищно пульсировали в моей ауре, как жирные чернила на прозрачном шелке. Я увидел Сеть Безумия, вздыбившуюся отвращением — чужой вирусный код агонизирующего каитиффа засорял мои каналы, сводя с ума визгливым эхом.

Я увидел Силаса — даже на его ауре, где глубоко под слоями ровной лазури дремали древние, затянувшиеся за пять веков шрамы былых поглощений, проступила ледяная скорбь. Он не судил за жестокость. Он презирал за глупость. «Я думал, ты стратег, Артур. А ты оказался обычным ненасытным щенком, сорвавшимся на падаль». Я увидел Каэля — его «звук» в Сети гас, захлебываясь в помехах, и последней нотой было не обвинение, а скорбь. Тихая, глубокая, невыносимая.

И — я увидел Морбид.

Она улыбалась своей ледяной, торжествующей улыбкой. Старая паучиха, чья собственная аура хранила память о выпитых соперниках времен Тёмных Веков, наконец получила абсолютный козырь. «Традиция Уничтожения, — шептал её сухой, ядовитый голос в Сети. — Он нарушил закон домена. Диаблерист. Угроза Сплетению. Совет ждал год — и дождался. Смертный приговор. Окончательный». Ей больше не нужны были свидетели или фальшивки Маркуса. Сам феодальный картель старейшин встал бы за её спиной, чтобы растоптать зарвавшуюся Аномалию.

Я отступил.

Буквально — отшатнулся от Каитиффа, как от огня. Клыки втянулись. Зверь внутри взвыл — «ПОЧЕМУ?!» — но я уже восстановил контроль. Поводок, ослабленный вампирской кровью, снова натянулся.

Не из абстрактной морали. Не из благородной святости — Человечности во мне осталось меньше, чем хотелось бы признать. Из ледяного, трезвого, метагеймерского расчета.

В Тёмные Века Диаблери было высшей ставкой в игре патриархов. Если уж идти на смертный риск, если вешать на себя чёрные полосы Амаранта и ставить на кон существование — то ради падения древнего титана, ради рывка к Седьмому или Шестому кругу, ради скачка, меняющего правила мира.

Но сдохнуть под ударами картеля старейшин ради водянистой витэ тринадцатого поколения? Это было верхом абсурда.

Каитифф, воспользовавшись моим замешательством, рванулся и исчез в ночи. Я не преследовал. Просто стоял на замёрзшем болоте, сжимая кулаки, и слушал, как его шаги стихают вдали.

Я вернулся в Скрипторий молча. Каэль был там — в своём углу, невидимый, но ощутимый. Его «звук» в Сети звенел тревожной нотой — не обвинительной, но вопросительной. Он всё слышал. Всю мою внутреннюю борьбу. Всю жажду. Всё видение.

Я ждал вопроса. Упрёка. Приговора. Но Каэль молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не осуждал — он понимал. Сам был вампиром. Сам слышал голос Зверя. Сам знал, что такое искушение силой.

Я сел за стол. Дрожащие руки — вампирское тело не должно дрожать, витэ стабилизирует нервную систему, но это была не физическая дрожь, а психосоматическая, — выдали моё состояние. Я зажёг свечу. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна.

Глаза были нормальными. Не чёрными. Серыми — цветом, который остался от человеческой жизни. Но где-то глубоко в зрачках, на самой границе видимого, Малкавиан шептал: «Это случится. Не с ним — с кем-то другим. Но случится. И тогда ты должен быть готов. Не к тому, чтобы избежать. К тому, чтобы пережить.»

Я кивнул своему отражению. Или отражение кивнуло мне. В тусклом свете свечи было не разобрать.

Прежде чем сделать запись в журнале, я заставил свой разум замолчать и запустить внутренний дебаггер. Мне нужно было разобрать этот сбой системы по строчкам кода. В висках с мерной, пугающей настойчивостью пульсировал один и тот же вопрос: «Какого чёрта это было?»

За первый год нежизни я десятки раз находился в полушаге от других вампиров. Я месяцами делил тесный каменный подвал с Силасом — моим Сиром восьмого поколения. Я стоял посреди Пустого Чертога на первом Суде, где собрались не просто судьи, а почти всё Сплетение региона — десятки древних хищников, чья концентрированная витэ буквально сгущала воздух. Я дышал одним воздухом с ядовитой Матерью Морбид — вампиршей седьмого поколения, говорил с Каэлем, тренировался с Маркусом. Даже когда Силас запер меня на двое суток в кромешной тьме депривации, мучая жаждой, мой Зверь скулил, скребся о ребра, но никогда — ни единого раза — не требовал вгрызться в шею сородича и пожрать его душу.

Почему же сегодня мои предохранители сгорели перед жалким, оборванным бродягой?

Метагеймер внутри меня методично препарировал инцидент, разложив системный сбой на пять ключевых факторов:

Иерархия хищников и порог ужаса.

Зверь вампира — это не слепая машина самоубийства. Это первобытный инстинкт выживания. В присутствии Силаса или Морбид мой Зверь никогда не испытывал аппетита — он испытывал парализующий ужас. Волк не пытается сожрать саблезубого тигра: