Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Господин! — резко позвал его Саврий.

Лакей конвульсивно бился в руках стражи, и на его губах обильно проступила пена.

«Траванулся, скляда! Если письмо вдруг нормальное, нам…»

«Лиркая, живее!» — голос господина Наэш привёл девушку в чувство, и она судорожно зашарила по поясу под полами сюртука.

Кое-как выудила из мешочка одну косточку босики, сунула в рот и разгрызла твёрдую скорлупу. Ужом скользнув между стражниками, Лирка склонилась над уложенным на полу слугой, сплюнула шелуху и, разжевав ядрышко, с силой впилась пальцами в челюсти, заставляя их разжаться, а затем прижалась к чужим губам и впихнула пережёванную мякоть в рот. Отстранилась, ударила ребром ладони под челюстью, провоцируя глотательный рефлекс, и замерла, всматриваясь в лицо отравленного. Голова того обессиленно обмякла, и Лирка торопливо пихнула ближайшего стражника в плечо.

— Действие яда замедлилось, к лекарю его.

Её тут же вытолкнули, слугу подхватили на руки и бегом понесли в сторону лестницы. Обернувшись, Лирка вздрогнула, столкнувшись с прищуренным взглядом хайнеса.

— И что это было? Поцелуй жизни?

«Меня сейчас стошнит», — надсадно простонал Иррес.

Встречу хайнес благополучно перенёс, решив, что беспорядок во дворце куда важнее. И теперь Лирка стояла в его приёмной и рассказывала в подробностях всё, что успело произойти после ухода Сильнейшего. Узээриш стоял, опёршись бедром на стол Саврия, и, склонив голову набок, и внимательно слушал женщину.

— А в рот вы ему что засунули?

«Меня тошнит», — опять заныл Иррес, и к горлу действительно подступила тошнота.

Лирка побелела и судорожно сглотнула.

— Это косточка жрала. Жрало — это…

— Я знаю, что такое жрало.

— Ядрышки его плодов могут замедлять распространение яда.

— И зачем же выносите с собой такое противоядие? — удивился хайнес.

— Я его не как противоядие ношу. Оно мне… для артефактов нужно.

— Запустили мага на хоёторскую землю, — тяжело вздохнул Риш.

Саврий молча подошёл и протянул женщине стакан воды. А затем демонстративно выставил на вытянутых руках вазу.

«Он действительно святой! — Иррес редко бывал кому-то благодарен. — Полоскай, живее! Или нас вырвет!»

Лирка тщательно прополоскала рот, и жить стало легче.

— Вы поступили ужасно необдуманно, — Узээриш действительно злился. — Мне, наверное, стоит выпустить указ, запрещающий принимать женщин на воинскую службу.

Лирка испуганно на него посмотрела, и хайнес почему-то вздрогнул и возмущённо захлопал глазами.

— Вот как так можно! — изумился он. — Только что вы орлица, когтями потрошащая врага, матёрая волчица… А через секунду смотрите на меня испуганными глазами котёнка, потерявшего маму!

Женщина постаралась собраться хотя бы до невозмутимой медвежьей морды.

— О боги! — хайнес прикрыл глаза ладонью. — Идите. Я подумаю, что с вами делать.

Лирка торопливо вымелась из приёмной и под недовольными взглядами стражников — по лицу одного расползалось багровое пятно — перевела дыхание.

Как-то несправедливо. Она победила, но её всё-таки осудили.

— Твою… — раздался ор из приёмной. — Хрибный… скляда…

Тёмные! Письмо!

Похолодевшими руками вцепившись в ручку двери, Лирка рванула её на себя и застонала, увидев объятый пламенем стол помощника хайнеса. Пара секунд, и она накрыла огонь щитом, быстренько его задавливая. А затем сама сжалась под яростными взглядами мужчин. Особенно взбешённым выглядел господин Саврий.

— Письмо… Простите… я не успела с ним поработать… — едва выдавила женщина.

— Сюда. Живо! — из горла помощника вышел рык.

Лирка сглотнула, малодушно сдала назад, но её подпёрла стража. Облизнув губы, женщина со склонённой головой шагнула в приёмную.

«Надеюсь, нас выпрут», — довольно проурчал Иррес.

Глава 17

Крысак и крыска

— Вонь-то какая идёт…

— Это от всех крысаков так тянет. Они же…

Женщины оборвали разговор, стоило А-аре показаться с кувшином из-за кустов. Они торопливо отвели глаза от похудевшей и несколько подурневшей младшей жены главного шамана и, подняв вязанки хвороста, заспешили к своим шатрам. А-ара проводила их равнодушным тусклым взглядом.

По становищу быстро расползлись слухи, что она убила своего ребёнка. Никто прямо об этом не говорил. Просто шептались, что у Хо-ёта-си снова родился мёртвый сын. И родился он в отсутствие отца. Мол, А-ара сама справилась, чем заслужила благосклонность мужа. Тот действительно стал её выделять. Даже приговаривал, что теперь есть кому в его отсутствие позаботиться о роженицах.

А-ара почувствовала, как к горлу вновь подкатывает тошнота.

Выздоровление далось ей тяжело. Едва встав на ноги через две недели после родов, девушка вновь свалилась с горячкой, которая чуть не съела её жизнь. Она слышала шепотки со стороны других жён, что это кара за надругание над материнским долгом.

На самом деле её точила тоска. Жизнь резко посерела и потеряла всякий смысл. Раньше А-ара видела себя женой доблестного мужа, матерью могучих сыновей и красивых дочерей и в том находила смысл. Теперь же понимала, что нет никакого счастья быть женой, а над жизнью её детей больше властны другие, чем она сама. Ту жизнь, которую она с таким благоговением носила в себе, с такой радостью ждала, мог бестрепетно забрать кто-то другой, посчитавший, что её дитя недостойно жизни. И она не способна ничего изменить.

А-ара болела очень долго, сильно исхудала, поблекла и потускнела. Волчак назад вообще была близка к смерти. Душа настолько истерзалась болью, что девушка ночью выбралась из шатра и решила отдать ненужную ей жизнь речным духам. От слабости и дурномыслия заплутала и вышла к яме, где держали пленного крысака. Лихорадочное лопотание узника заставило её остановиться и прислушаться.

Крысак сидел в яме уже больше трёх волчаков. И-тона рассказывала А-аре о нём, пытаясь вызвать в ней интерес к жизни, и девушка знала, что это единственный выживший от большой группы изгоев, которая зачем-то забрела на юг Хоётора. Про крысаков ходили разные слухи, но хороших среди них не было. Шваль, отрицавшая благость Господ, порицавшая и хулившая их. Они не имели своей земли, жили очень бедно и скитались, гонимые со всех сторон. Разносили дурные болезни, были глупы, детей своих держали в глубоком невежестве.

Пленник бредил. Гниющие раны и скотские условия заточения подвели его к глубокому истощению. Страшно худой, заросший, в склизком вонючем рванье, с нечёсаными завшивевшими колтунами волос. В бреду он говорил на знакомом А-аре диалекте, на котором говорили и до сих пор говорят её предки, жившие в Арван-Ё.

Вперив горячечно сверкающие глаза в тёмную громаду Дома Духов, крысак трясущимися губами шептал:

— Сверзнется власть ваша… недолго вам,