Фантастика 2026-92 - Роман Валерьевич Злотников

– Однако… но всё равно я не понял, зачем скрывать от них склады в уральских лесах? Зачем им вообще знать, где какие у нас склады? Как они в принципе могут быть нашими противниками, если между нами и ими вся Европа, а потом ещё и Атлантический океан?[45]

Данька хмыкнул и начал рассказывать. Об отгремевших войнах, о военных блоках, о разведывательных спутниках, о крылатых и баллистических ракетах, о химическом, ядерном и бактериологическом оружии и мировых эпидемиях, как возможном результате утечки оного или даже намеренном заражении… Николай слушал заворожённо. А когда бывший майор закончил, почти минуту молчал, потом шумно фыркнул и потёр лицо ладонями.

– Боже мой, и как вы там живёте – десятки миллионов погибших в войнах, эти ваши бомбы-ядра, отравляющие газы, искусственные болезни, убивающие людей по всей планете. Господи, мы-то надеемся, что жизнь наших потомков будет более счастливой, а всё, оказывается, идёт в обратную сторону!

– Ну не совсем так, – слегка смутился Даниил. – На самом деле жизнь там у нас не так и плоха. И люди по большей части живут куда лучше и дольше. Лет по семьдесят-восемьдесят в основном… То есть в среднем мужики что-то под семьдесят, а женщины под восемьдесят, но это если вообще всех брать – и младенческую смертность, и в зрелом возрасте от разных причин… Да и живут куда богаче. Машины, почитай, в каждой семье, в магазинах, опять же, всё есть – и мясо какое хочешь. Не только свинина и говядина, но и страусятина там или индюшатина. И фрукты разные – от яблок и апельсинов с бананами и до авокадо со всякими там киви и манго.

– Киви?

– Это фруктина такая… зелёненькая в пупырышках. Сочная. Мне не слишком нравится, а дети с удовольствием кушают… В магазине на станции почти всегда были, так что когда внуки приезжали – мы их иногда баловали. А вот манго продавались только сушёные. Свежие Марьяна лишь иногда из Екатеринбурга или Челябинска привозила. Но тоже почти всегда только внукам.

– Уф-ф-ф… – шумно выдохнул Николай. – Что-то я ничего про это ваше будущее не понял. Давай так – займёмся полезным. Садись-ка и опиши всё, что мы можем использовать здесь и сейчас. Ну или в скором будущем… По разным направлениям – военное дело, медицина, строительство… ну и так далее.

– Да мало что можем, – вздохнул бывший майор. – Я уже и так стараюсь как могу, но для меня все наши текущие возможности – прям седая древность. Я про то, что сейчас можно применять, ничего особо и не знаю. А то, что знаю, – очень сильно приходится адаптировать…

Николай скривился:

– Понял. Но ты всё равно напиши. Вместе подумаем. А ещё – про персоналии, кого вспомнишь. Кто толковый, кто враг, кто предатель. Ну и вообще что вспомнишь о политике – с кем мы дружили, с кем воевали, чего добились, чего просрали. Короче – пиши что можешь.

– Хорошо, тогда я домой поеду… Но только чтобы без всяких Госсоветов!

– Да понял я, понял…

Следующие недели Даниил безвылазно сидел в Сусарах и писал. Потом читал. Зачёркивал, правил, сминал бумагу в комок и выбрасывал в таз, стоящий под столом. А когда он заполнялся – лично сжигал и садился писать снова… После его отъезда в Сусары Николай взял паузу и в следующий раз приехал в субботу. Весь вечер читал то, что написал Данька, после чего терзал его расспросами, а затем велел писать дальше. В том числе и ответы на вопросы, которые возникли у него после прочтения. Но не только.

– Ты давай пиши, – настойчиво говорил Николай. – Больше пиши. Даже если чего не знаешь – всё рано пиши. Своё мнение пиши. У тебя в голове столько всего разного, что даже на вполне обычные вещи у тебя взгляд другой. Да и жизненный опыт тоже… ты ж сам говорил, что там у себя восемьдесят лет прожил. Вот и давай – реализуй этот свой жизненный опыт.

Вот Данька и писал. Ну, насколько мог… Потому что вслед за Николаем в Сусары потянулись визитёры. Свитские заприметили отношение новоиспечённого императора к своему бывшему крепостному – графа дал, мотается к нему день через день, причём один… без свиты – и самые ушлые рванулись устанавливать отношения. Чем приводили Даниила прямо-таки в бешенство. Ему ж работать надо, а тут – один за одним! И каждого встреть, поулыбайся, пообщайся, светскую беседу проведи… а кое-кто всем этим не заморачивался – сразу начинал всякие гешефты предлагать. Мол, поспособствуй – выпроси у Государя того-этого… и будет нам с тобой счастье. Ох как у бывшего майора руки чесались шугануть таких гостей… но он этого не делал. Наоборот – благожелательно улыбался и… расспрашивал. Кто ещё в этих гешефтах участвовал, кто и как прикрывать будет, ежели всё раскроется, куда денежки прятать планируется… А проводив, шёл и писал. Не только про будущее и свои мысли, но и всё, что узнал от этих гешефтмахеров. Тем более что они не только про свои дела и желания рассказывали, но и про других. Как тех, кто уже приезжал к Даниилу, так и тех, кто только собирался. Ну или не собирался, но свои гешефты делать хотел.

А затем в очередную субботу приезжал Николай, читал написанное… и ругался. Прям орал в голос. И рвался в Петербург, чтобы немедленно прижать всю эту шушеру к ногтю. Так что бывшему майору приходилось буквально держать его за штаны. Потому что устраивать кровавые разборки с большей частью «света» сразу после неудачной попытки дворянского бунта – то такое. Сначала надобно с последствиями бунта разобраться, явных противников придавить, основную часть дворянства перетянуть на свою сторону, сил набрать, своих людей расставить по местам, дать им укорениться… ну и так далее. Хорошо, что Николай, в принципе, был адекватным и потому всё это понимал. Так что совсем уж героических усилий Даниила на всё это не требовалось.

Так прошли декабрь и январь. Все празднества по случаю траура по умершему императору, а также бунта и идущего расследования были отменены – более того, Николай объявил, что все деньги, которые двор ранее тратил на Рождественские и Крещенские гулянья, пойдут в учреждённый им специальный фонд, средства которого будут направлены на «воспомоществование крестьянам, вследствие малоземелья переселяющимся на новые земли». А также объявил, что повелел на всех землях, принадлежащих императорской семье, не позднее первого января следующего – одна тысяча восемьсот двадцать шестого года освободить от крепости всех крестьян и открыть им возможность