Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Я не понимаю, о чём вы. – Я поймала себя на том, что понятия не имею, насколько много известно Анне.

– Любопытно, если и вправду так, но я в этом почему-то сомневаюсь…

Крики заглушили её следующие слова. Кто-то о чём-то спросил Эрика, а он ответил, и его слова, видимо, всем понравились, потому что теперь я видела ещё больше кулаков, выброшенных вверх, слышала ещё больше криков, теперь почти весёлых, как на рекрутской пирушке.

– Стром! Стром!

– Препараторы!

– Ого-го!

Они ликовали, хотя он даже не сказал им, что именно собирается делать, не дал им понятного плана. И всё же они поверили в него быстро – и с каким-то облегчением, как будто радовались, что есть на кого свалить необходимую, но никому не желанную ношу.

Я представила, как с таким же радостным облегчением все они отрекутся от него в случае неудачи, и по коже пробежали мурашки.

Людей в обычной одежде в комнате больше не было. Эрик шёл прямо ко мне сквозь толпу, через десятки рук желавших хлопнуть его по плечу – или просто прикоснуться.

«Ждите и будьте готовы» – вот всё, что он им сказал. Но люди, собравшиеся тут, были не совсем людьми. Мы были препараторами – а значит, хорошо умели чувствовать оттенки, намёки…

Обещания.

В словах Эрика Строма было обещание грядущих проблем, а многие здесь не боялись проблем, более того, желали их. Они привыкли к постоянным трудностям службы и были готовы раз за разом совершать невозможное. Веками они шли на это, участвуя в негласной сделке: взамен кьертанцы платили им уважением, признанием заслуг…

То, что происходило сейчас, вряд ли было первым в истории случаем, когда баланс оказался нарушен. Но Химмельны умели сделать так, чтобы сама память о событиях оказывалась стёртой, когда это было необходимо. До кьертанцев долетали редкие слухи, далёкие отголоски того, что то ли было, то ли не было…

У меня было слишком мало информации, чтобы знать наверняка, и всё же я чувствовала: то, что происходит сейчас, не случалось прежде. До сих пор никто не прикасался к Сердцу, не подходил так близко к тайне Магнуса и подобных ему.

До сих пор у искавших проблем препараторов не было Эрика Строма.

Прежде я всегда представляла себе: мы разгадаем загадку Сердца, Стужа падёт – и только потом черёд дойдёт до Химмельнов. Чтó именно препараторы сделают с ними, как именно обустроят новый мир – несмотря на то, что мы с Эриком часто говорили об этом, – я представляла себе смутно.

Теперь мне казалось, что даже этот план, и без того зыбкий, как пар над ледяной речной водой, становится ещё более призрачным. Всё менялось, всё творилось прямо сейчас – каждым жестом, словом, выкриком… Если всё выйдет из-под контроля – поведёт ли их Эрик до того, как мы справимся с Сердцем? И если да – то куда?

Почему-то я подумала об Аде и Ласси – об их хрупкости и нежности, о том, как золотились их волосы в лучах холодного солнца, когда на прошлой неделе я пришла за ними в пансион, и о том, каким светом засияли мне навстречу их глаза, когда они, увернувшись от рук наставницы, бросились ко мне.

…Эрик шёл через гостиную походкой, какой я не видела у него прежде, – с расслабленными, широко развёрнутыми плечами, неспешно – как будто упала с плеч привычная тяжесть, как будто он принял наконец решение и коснулся фигуры на полях для тавлов… А раз коснувшись фигуры, игрок должен ходить.

«Прошу, больше не делай так, Иде».

Его голос вломился в мою голову почти грубо, и я едва успела открыть связь в ответ.

«Я не могу просить тебя не сомневаться во мне. Но если сомневаешься – не делай этого прилюдно. Мы всё обсудим потом».

Я не успела ответить – потому что в этот момент двери в гостиную открылись, и все как-то сразу повернулись в ту сторону, или это мне показалось, – до этого люди то и дело сновали туда-сюда, и это не привлекало столько внимания.

Но мы были не совсем людьми, мы были препараторами и умели чувствовать оттенки и намёки, рассеянные в воздухе, и в этот раз воздух дрожал, как туго натянутая струна на одной из кивр Томмали. Почувствовав эту дрожь, я замерла, неосознанно сделала шаг вперёд, к Эрику, будто он мог защитить меня от того, что уже вот-вот войдёт в двери…

На пороге появился Маркус, а рядом с ним – ещё один препаратор, едва мне знакомый.

Волосы у обоих были влажными – видимо, ехали сюда из самого центра в спешке, потому что по правилам избежать душа после выхода из Стужи было нельзя, а вот не просушить волосы – можно.

Маркус, бледный, с плотно сжатым ртом, несколько мгновений молчал, бездумно шаря взглядом по лицам собравшихся – пока не наткнулся на моё. Тогда его губы дрогнули.

– Кьерки погиб, – сказал он. – Кьерки… не вернулся с охоты. Он погиб… в Стуже.

И радостного возбуждения, владевшего всеми только что, не стало.

Мыслей почти не было, но одна смутно мелькнула в упавшей на мир пустоте: я вдруг подумала, что, наверное, ни возбуждения, ни радости в этих стенах больше никогда не будет.

Никогда больше мы не будем ни смеяться, ни пить, ни нестройно петь и вопить поздравления или тосты в гостиной Гнезда.

Никогда.

Маркус, кажется державшийся всё это время только желанием добраться сюда и рассказать о случившемся, сделал несколько неровных шагов, а потом вдруг уткнулся мне в плечо лицом и заплакал. Я обняла его – и сама не поняла, кого обнимаю.

…Конечно, я была не права. Гнездо повидало ещё много радости. И много позже все раздавленные этим новым горем опять улыбнулись, а потом и засмеялись… Такова уж участь живых – снова улыбаться, и смеяться, и петь даже после самых страшных потерь.

Но пока что в комнате плакали. Гнездо повидало немало смертей, но, мне кажется, ни одного из погибших не оплакивали так, как его.

Плакала даже Анна – не закрывая лица, не стыдясь слёз. Плакал Барт, ставший сразу очень усталым и старым.

Я боялась посмотреть в лицо Эрика – и, чтобы отложить это ещё ненадолго, нашла взглядом Томмали.

Она, очень прямая и спокойная, смотрела в пространство своим обычным безмятежным, нездешним взглядом и тихо смеялась. В её руке, упавшей вдоль тела, я заметила новую ампулу эликсира.