Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Кьерки действительно решил оставить службу? Почему?

Томмали вздрогнула, как будто на миг пробудившись ото сна, – возможно, одурманенная действием эликсира, она вообще не заметила, что говорит со мной.

– У него и спросишь, Хальсон. Ты стала Эрику под стать – всё-то тебе интересно.

Я не успела ответить, потому что мы наконец очутились в гостиной.

Она была набита битком даже по меркам Гнезда – а ведь эта комната знавала дни, когда птенцы, и их наставники, и просто проходившие службу, и даже давно оставившие её занимали каждый свободный участок пола… Ради того, чтобы послушать песни Томмали, отпустившей мою руку и затерявшейся теперь в толпе. Ради того, чтобы отметить очередной громкий повод – например, проводить кого-то особенно любимого всеми в отставку… или в последний путь.

Даже по этим меркам в гостиной было тесно, и я без стеснения работала локтями, пробираясь ближе к камину – туда, где, стоя на двух составленных вместе столах, обращался к собравшимся Эрик Стром.

Я хотела открыть связь между нами, сообщить, что я здесь и смотрю на него. Но передумала.

Ему было не до меня. То, как он говорил, не имело ничего общего с речью, произнесённой давным-давно в Ильморе и так впечатлившей Иде Хальсон по прозвищу Сорта.

Тогда он говорил с безупречно выверенной степенью искренности; пробегал взглядом по лицам ильморцев так, чтобы каждый поверил: знаменитый ястреб говорит только для него, одного его выделяет из многих. Тогда он произвёл на меня впечатление отличного оратора, хорошо контролирующего и голос, и лицо, знающего, как именно завладеть вниманием толпы и вызвать симпатии даже у тех, кто дрожит от страха в ожидании Шествия.

Теперь всё было иначе.

В этот раз Эрик не использовал эмоции, чтобы управлять людьми, – нет, он сам стал обнажённой эмоцией, он позволял течениям своих ярости, пыла и воодушевления подхватить и себя, и слушателей. Поток, чистая энергия, в которую он превратился, не мог не увлечь за собой других – потому что он и сам отдавался этому потоку ревностно, как верующий в храме отдаётся молитве.

Должно быть, сейчас его голос ещё и потому так действовал на присутствующих, что Эрика Строма привыкли видеть спокойным, сдержанным, иногда насмешливым. Никто прежде не видел его таким – пылким, самозабвенным.

Никто, кроме меня.

Связь между нами дрогнула, и я ощутила, как он дрожит, как кружится его голова, – а со стороны казалось, что ничему ни изнутри, ни снаружи не дано поколебать его решимость.

– …Они правы – но и не правы тоже. – Он не кричал, даже как будто не повышал голос, и всё равно сейчас каждый в гостиной хорошо его слышал. – Да, тогда, когда многие из вас пострадали, когда многие рискнули всем, вы стояли плечом к плечу, чтобы помочь мне… Но и ради того, чтобы помочь каждому в этой комнате. Я стал поводом. Только поводом, чтобы громко сказать то, что давно уже следовало. Одним это стоило карьеры. Другим – жизни.

Взгляды людей в комнате повернулись в сторону музыкального угла, где над грудой составленных у стены кивр, барабанов и гитар висела одна из картин Горре. Белые снега Стужи, алые квадраты тавловых полей, призрачные фигуры ястребов, тёмные – охотников.

Сцена охоты.

– Никто из нас не желал этой жертвы. Каждый в этой гостиной хотел бы решить дело миром.

Толпа глухо забормотала.

– И поэтому вы остановились. Мы остановились. Потому что хотели мира! Но они не прислушались к нашим условиям.

У нашего протеста не было никаких чётко сформулированных условий – и Эрик об этом прекрасно знал.

– Да, я на свободе. И благодарен каждому из вас. Вы – каждый из вас – не позволили им казнить меня за преступления, которых я не совершал. – Эрик на мгновение замолк, переводя дух, и обвёл взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь долго. – Но они были бы рады сделать это. Как рады были изгнать меня из Десяти… Потому что я слишком много говорю – а они не желают слушать.

Краем глаза я заметила, как в гостиную проскользнули новые люди – трое или четверо в обычной одежде. Они не были мне знакомы. Нервы мои были напряжены до предела – и я ощутила, что и Стром заметил их.

– Любая история не так уж важна сама по себе. Важно, что извлекут из неё люди. Уверен, вы все ждали: что они извлекут из этой истории? Я тоже ждал. Не прямоты. Прямота – не для людей, живущих во дворцах. Но я ждал знака. Знака, что нас услышали. И теперь… теперь мы получили знак! – Он повысил голос, и люди в гостиной громко загудели разом, задвигались, словно, ворча, огромный зверь пробуждался от спячки. Но Эрик заговорил опять – и зверь вновь улёгся. Я почувствовала: что-то такое было в его голосе, в его взгляде, что заворожило этого зверя, и теперь Эрик Стром владел им – мог послать вперёд одним словом, одним движением руки.

– Мы наполняем светом и теплом их города, мы даём им кров и пищу, протезы и лекарства, автомеханики и поезда…

«Мы» и «они». В комнате как будто стало холодней. Спины передо мной задвигались, и я увидела Барта и Анну, стоявших вместе у старого столика для тавлов. На миг я разглядела их лица. Анна смотрела на Эрика, улыбаясь, и её глаза горели. В глазах Барта не было огня. Только тревога.

Слушая возбуждённый гул, я подумала о войне, знакомой мне только по книгам. В этих книгах, повествующих о битвах за Алую пустыню, раздоре между Рамашем и Вуан-Фо, многолетних сражениях кагадцев с кочевниками, война всегда начиналась именно так – с появления «их» и «нас».

Воздух в гостиной казался сгущённым; каждый вдох давался труднее. Я подумала, что дело не в столпившихся здесь людях – или не только в них. Здесь творилось что-то такое, что решит, быть может, будущее Кьертании.

История сгущалась, как тьма в ночном небе, история уплотняла воздух и сдавливала грудь.

Кто-то разбил чашку, а потом и весь шкафчик Кьерки опасно покачнулся, задребезжав стеклянной дверцей.

– Не напирайте, эй!

Комната заволновалась, но Стром заговорил снова – и воцарилась тишина.

– Вы многим рискнули, чтобы помочь мне, когда я был в Каделе. Вы действовали, чтобы показать им, что значит братство препараторов. На этот раз действовать буду я. Я сделаю всё, чтобы заставить их считаться с нами. Но если они будут продолжать давить на нас…

Толпа глухо забормотала,