"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

В столовой, где к вечеру пахло уже не ужином, а завтрашней пробной сдобой — пекари готовились к балу, проба не удалась, но её всё равно кто-то съел, и Айра даже знала кто, — Юст собирал группу вокруг листа, исписанного с обеих сторон его почерком.

— Регламента торжественных приёмов для адептов не существует, — объявил он со скорбью, с какой оглашают чужие грехи. — Я проверял. Дважды. Поэтому составил свой.

— Зачем? — спросила Ним.

— Природа не терпит пустоты! — выдал он чуть громче, чем следовало, потом выдохнул, успокоился и договорил уже обычным голосом: — Без регламента человек на балу беззащитен. — Юст перевернул лист. — Пункт третий, важный. Верхняя галерея, гостевые ярусы и всё, что за шнуром, — не наше. Там гости Совета. Туда пускают по жетонам.

— А у нас жетоны есть? — спросил кто-то из-за спин.

— Нам они не нужны. — Юст сказал это с лёгкой обидой человека, у которого, выходит, чего-то нет. — В академии целая туча охранных чар: они пропускают адептов, преподавателей, нтаров — всех, кому тут положено быть. Мы тут числимся. А гости — особый разговор: гостя здешние чары не знают. Жетон выдают затем, чтобы гостя в какой-то момент не ударило молнией и не превратило в один сплошной тефтель.

— В тефтель? — переспросила Ним.

— Прецеденты, — скорбно сказал Юст, — были. В какой книге записаны — не нашёл. Ищу. Поэтому пункт третий: за шнур не заходить, даже если очень зовут.

— А если позовут прямо оттуда? — не унималась Ним.

— Оттуда не зовут, — отрезал Юст. — Оттуда смотрят.

— А нтары, выходит, числятся? — усомнились сзади.

— Числятся, — подтвердил Юст с горечью человека, который проверял. — Их занесли года три назад на чьих-то башмаках. С тех пор их пытаются вывести, а чары пропускают их как своих: за три года нештатная единица становится штатной. Сама. Без прошения.

По лицу его было видно, где именно у мироздания трещина: он подавал прошения на всё — а нтары не подали ни одного.

То есть если я тут продержусь ещё пару лет - официально стану частью академии? Неплохо-неплохо.

Он перевернул лист обратно.

— Пункт восьмой. Если к тебе обращается член Совета — отвечай коротко, правдиво и по возможности не всё.

Айра забрала у него лист, перечитала пункт восьмой и вернула.

— Годится. Я по этому пункту живу с рождения.

— Это лучший отзыв о моей работе, — строго сказал Юст, — за всю мою работу.

Группа разошлась. Ним осталась — стояла у стола и смотрела на лист Юста, склонив голову набок, как смотрят на вывеску на незнакомом языке.

— Сол. Ты была когда-нибудь на балу?

— Нет. В моём квартале обходились ярмарками.

— Я тоже не была. — Ним разгладила ладонью загнувшийся угол листа. Бережно. — Музыка. Свечи. Все нарядные.

Больше она ничего не прибавила — стояла и смотрела на лист, на котором про музыку не было ни слова.

Потом обернулась, и голос у неё стал другой — тише, без всякой деловитости:

— Я хорошо танцую. Меня бабушка учила. Три зимы. Никто здесь не знает.

Айра моргнула.

— А... зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю. — Ним подумала над этим честно, как думала над всем. — Наверное, чтобы знал хоть кто-то.

Она уже взялась за свою ложку — и вдруг довела мысль до конца, как доводила всё, за что бралась:

— Потанцуй со мной на балу. Один танец.

Айра открыла рот. Закрыла.

— Меня там никто не пригласит, — объяснила Ним без всякой обиды, как объясняют устройство замка. — Тебя тоже. А бабушкины три зимы жалко.

— Я не умею, — честно сказала Айра. В её квартале танцевали разве что на верёвке, и недолго.

— Я умею за двоих. — Ним забрала ложку. — Три дня есть. Тупичок у кладовой, после ужина. Там теперь зеркало.

И вышла.

Айра осталась стоять посреди пустого зала — человек, которого только что впервые в жизни пригласили на танец. Попробовала представить бабушку, у которой хватило терпения на три зимы, — бабушка представилась сразу, целиком, вместе с домом и печкой.

Доигралась, — оценила она. — Триста человек на балу, а ангажемент у тебя — от девочки со своей ложкой.

Лучший, если подумать, из трёхсот.

К семи повалил снег — мягкий, крупный. За три дня до бала он был уже не погодой, а подготовкой: двор белили сверху, как подновляют скатерть к гостям.

Сквозь этот снег она и пришла в приёмную — как приходила каждый вечер, кроме вчерашнего.

Журнал ждал её на конторке, раскрытый. Она расписалась, села на свой стул и приготовилась к обычному: маятник, перо за дверью, час тишины.

Дверь кабинета была приоткрыта на свою всегдашнюю ладонь. За всю зиму из этой щели не пришло ни одного лишнего слова.

Айра просидела свой час, глядя на эту щель. За дверью скрипело перо, шуршала бумага, один раз звякнула чашка. Никто ничего не сказал. Это был самый разговорчивый час за месяц.

Когда она встала уходить, перо за дверью остановилось.

— Девять дней, адептка.

Голос был обычный, канцелярский, каким оглашают сроки.

— Я умею считать, — сказала она двери.

— Знаю. — Пауза на такт. — Потому и говорю вслух.

В коридоре она постояла, разбирая это, как разбирают чужой замок, — и не разобрала. До конца сессии оставалось девять дней. После сессии кончалась отсрочка и начинался Харентол. Он считал её дни. Вслух. Ей. Ей?

Он не мне напоминает, — поняла она на лестнице. — Он себе.

Глава 16. Снежок

Глава 16. Снежок

Штаб собрался после отбоя, в нише за дальними стеллажами, при лампе под зелёным колпаком.

Лист с пятью именами лежал посреди стола — её лист, из кармана, сложенный и разглаженный. Верен сидел над ним с пером, Тай грела спинку скамьи, а Серак принёс из мастерской три жестянки и, пока рассаживались, молча подтягивал ослабший винтик на крышке одной из них: сидеть с пустыми руками он не умел даже на военном совете.

— Зачем три? — Тай развернула на скамье узелок: варёные яйца, серый хлеб, соль в тряпице. Опаздывать к ужину она умела, но приходить