"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра проводила её взглядом до последнего звука.

В нише стояла тишина. Тишина настолько плотная, что её можно было бы намазать на хлеб и съесть.

Всего лишь ещё один день в академии Архонтия.

— Восьмое хранилище снова не заперли, — сказал Верен в пространство, без интереса, и промокнул перо. — Так о чём мы?

— О лаборанте Унне.

— Тогда с него и начнём. — Верен перевернул лист чистой стороной вверх и обмакнул перо. — Порядок такой: ведомости допусков за месяц, потом дежурства по иллюзорной, потом...

Ох, вот бы эта кровать и меня зашибла, и не пришлось бы им говорить...

— Верен.

Она расстегнула ворот и оттянула его вниз, открыв левую ключицу.

— Боюсь, я знаю следующую жертву.

Стало очень тихо. Лампа потрескивала. Тай перестала греть скамью.

— Эта дрянь сейчас во мне, — тихо сказала Айра.

— В смысле — в вас? — переспросил Верен голосом человека, который надеется, что ослышался.

— В прямом. Здесь, под кожей.

Под левой ключицей, в ладони от ямки, лежало пятно — с ноготь, сизо-серое, будто под кожу вдули щепоть остывшего пепла. Краёв у него не было: оно не кончалось, а истаивало. Айра надавила пальцем рядом — кожа побелела и налилась обратно, как положено живой коже. Надавила на само пятно — там не изменилось ничего.

— Нащупать нельзя, — сказала она. — Ни бугорка, ни шва, я всю ночь искала пальцами. А смотреть — вот, пожалуйста. Утром этого не было. Проступило к вечеру. — Она говорила спокойно, как докладывают о чужой беде. — Нашла вчера. Этой ночью попробовала снять сама. Не советую.

— Пятно — это пятно, — тихо сказал Верен. — Синяк, ожог, дурная кровь. Откуда вы знаете, что под ним лежит вещь? Чем вы это проверили?

— Верен. — Она посмотрела ему в глаза. — Считай, это второй вопрос за вечер, на который я не отвечу.

Верен положил перо поперёк листа — как кладут инструмент, когда решают не спорить. Пометку он на этот раз делать не стал: просто загнул угол листа, как загибают там, куда собираются вернуться.

— Когда?! — Тай встала. От неё дохнуло жаром, как от открытой печи.

— Думаю, на приёме. Меня там притёрли в толпе — я ещё вывернула карманы и порадовалась, что ничего не пропало. — Она усмехнулась одним углом рта. — Ничего и не пропало. Наоборот. Прибавилось.

Верен смотрел на неё, и по его лицу шла работа — та самая, вслух, только на этот раз беззвучно. Потом он побледнел.

— Карточка. — Он выговаривал медленно, по букве: — «При касании тянет из живого жизненную нить. Непрерывно. Без меры и насыщения». При касании, адептка. А у вас оно касается четвёртые сутки, не отрываясь. Вы... — он сглотнул. — Аппетит. Вы ели.

— За двоих, — тихо сказала Тай. Она не садилась. — Я носила тебе добавку. Я радовалась.

— И правильно делала. — Айра выдержала её взгляд. — Я делилась. Не по своей воле, но исправно.

— Снимать, — сказал Серак. Он уже расчистил середину стола и ставил жестянку — глухую, из-под воска, с песком на дне. Рядом, не спрашивая, положил нож: тонкий, шорный, с полукруглым жалом. — Сейчас. Пока оно не переехало глубже.

— Резать не понадобится. — Айра посмотрела на нож и отодвинула его от себя на ладонь. — И одна я его не вытащу. Ночью пробовала — не идёт. Поэтому я и пришла к вам, а не полезла в умывальню с зеркалом.

Вышло, надо признать, коряво: слишком похоже на просьбу. Просить она не умела сроду — на улице просят те, у кого больше ничего не осталось, — а тут пришлось.

— Что делать? — спросил Серак.

— Стоять близко. Если поплыву — ловить. Если пойдёт кровь — не пугаться, у меня это бывает. — Она подумала и добавила честно: — И не мешать мне, даже если станет некрасиво.

— Некрасиво мы переживём, — сказала Тай и передвинулась ей за плечо, вплотную, как встают в очереди за своим.

Айра села прямо, оттянула ворот и накрыла пятно ладонью. Взять там было нечего — ни пальцам, ни ногтю. Она взялась тем, чем берут своё.

Оно не пошло — как не пошло и этой ночью, когда она пробовала одна, тихо, над спящей Тай. Она знала, что не пойдёт. И всё-таки понадеялась.

Оно держалось не хватом — что ему хват. За эти дни оно вплело в себя её собственные нити, живые, — и держалось теперь ими, как якорем: тянуть его значило тянуть из самой себя. Вместе с усилием из неё пошло что-то широкое и серое, в глазах стемнело по краям, пол мягко поплыл, звон встал за ухом сразу, без разгона.

Она отпустила, отдышалась и взялась снова.

Второй раз было хуже. Оно не просто держалось — оно упёрлось, как пиявка на середине кормёжки: тяни, рви, отдирай — сама не отпустит, пока не отберёшь у неё то, что она уже считает своим. И тянуло в ответ, жадно. По верхней губе стало горячо и мокро. Айра утёрлась запястьем, не глядя, и продолжила тянуть.

Со стороны и глядеть-то было не на что: сидит человек, держит себя ладонью за ворот, пыхтит, бледнеет. Штаб и не смотрел со стороны — штаб стоял вокруг, близко, как стоят у полыньи, когда туда уже провалились.

— Стой. — Серак сказал это ровно, как отводят чужую руку от горна. — Ты тянешь не её. Ты тянешь себя.

— Знаю. — Голос вышел чужой, но слова были её. — Оно моё. Мне и платить.

Она давно знала про себя эту дурную черту: чужое брать легко, а своё отдавать — хоть режь. Вот и теперь не отдала — держала, пока пальцы не перестали слушаться.

Холод к тому времени поднялся выше запястий: ленивый, спокойный, будто ему некуда торопиться. Не больно. Просто её потихоньку выключали, как задувают лампу в чужой комнате, уходя.

Айра отпустила. Отдышалась. Посмотрела на свои руки — белые, чужие, с синевой под ногтями.

Холодно.

Она подняла голову.

— Я мёрзну, — сказала она вслух, медленно, будто пробуя мысль на вес. — Я