Не тот Хагрид - Алексей Савчук

— Поэтому я решился на крайнюю меру, на шаг, который многие сочтут безумием отчаявшегося отца или опасной глупостью. Я отвёз Рубеуса к его матери, в племя великанов, в самое сердце их резервации, где правят законы, чуждые и непонятные нашему цивилизованному миру. Где нет палочковой магии и министерских регуляций. К шаману Бейнмоду Эйнбейну, чья магия древнее наших заклинаний, первобытна и связана с духами, кровью, костями, стихиями в их чистом виде.

Егерь вернулся к столу и положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую руку.

— И Фридвульфа… она мать. Великанша. У них инстинкты острее наших. Она бы почувствовала, если бы с Руби было что-то не так. Тем более она бы не приняла чужака. Но она признала его, не отвергла, не почувствовала в нём ничего чужого или враждебного. Хотя великаны чувствуют подмену души острее, чем любые колдомедики с их заклинаниями. Она плакала, когда мы уезжали. Она любит его как своего сына.

Данновер резко выдохнул, откинулся на спинку стула, и впервые за весь разговор маска непроницаемости треснула, уступив место искреннему потрясению. Его лицо стало ещё более напряжённым, если это вообще было возможно, брови сошлись над переносицей глубокой бороздой:

— Ты привёл четырёхлетнего ребёнка к великанам и отдал в руки их шамана? — переспросил он медленно, и в голосе звучала смесь недоверия с чем-то похожим на благоговейный ужас перед отчаянием, толкнувшим человека на такой шаг. — Роб, ты понимаешь, на что шёл? Их магия не подчиняется нашим законам, не следует логике заклинаний, записанных в учебниках, она может исцелить или покалечить, открыть истину или разрушить разум навсегда, и никто, даже сами шаманы, не знают заранее, каким будет результат обращения к духам.

— Я знал о рисках, Альберт, знал и всё равно пошёл, — ответил Роберт просто, без оправданий. Сказал с той спокойной решимостью человека, который принял решение и не жалеет о нём. — Потому что страх потерять сына, ужас от мысли, что внутри его тела живёт что-то чужое или влияющее на него, был сильнее страха перед неизвестностью великанских ритуалов.

И вновь на кухне воцарилась тяжелая атмосфера неловкости. Альб смотрел на племянника долгим, оценивающим взором, и я не мог понять, что творится за этой маской — осуждение, одобрение, сочувствие?

— Шаман Бейнмод провёл над Рубеусом свой древний комплексный ритуал. Одновременно и диагностики, и исцеления, и усиления, — продолжал лесник тише. — Он изучал сына методами, которые нам, воспитанным на палочковой магии, кажутся варварством: касался, нюхал, пробовал на вкус кровь и пот, слушал дыхание и сердцебиение, вглядывался в глаза, словно искал там отражение духов. После ритуала он сказал мне, что в Рубеусе живут «два сердца» — старая и молодая душа, старая и молодая память, наложенные друг на друга, но не враждующие, а сосуществующие. Что мой сын — «дверь» между мирами и «мост», соединяющий прошлое с будущим, видящий сквозь время.

Папа замолчал, выждал, давая дяде переварить эту информацию, затем уточнил тише:

— Бейнмод провёл ритуал, чтобы эти «два сердца» не разорвали Рубеуса изнутри, не привели к расколу личности или безумию. Мы провели три дня в племени, ожидая завершения. Всё прошло успешно, без осложнений, которых я так боялся.

Я сидел, вжавшись спиной в стену, и слушал, как папа раскрывает передо мной причины тех мучительных месяцев, когда я боялся, что он считает меня монстром, подменышем, угрозой. Теперь всё становилось на свои места, складывалось в цельную картину: визиты к врачам, поездка к великанам, напряжённые моменты, когда я ловил на себе странное внимание. Это не было недоверием или попыткой контроля, это была защита отчаявшегося отца, который делал всё возможное, чтобы убедиться в безопасности сына, чтобы знать наверняка, что внутри маленького тела не притаился враг.

Тепло разлилось в груди, растекаясь по всему телу волной, смывающей остатки обиды и страха. Благодарность, огромная и всепоглощающая, к этому упрямому, любящему человеку, который не отвернулся, не отдал меня в Святое Мунго на изучение или в Отдел Тайн на допросы, а искал ответы, проходил через все круги ада ради моего блага, лишь бы защитить.

Отставной чиновник долго обдумывал услышанное, затем медленно кивнул, и в этом кивке читалось признание, принятие логики поступков племянника.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Всё это время… пока я играл в шпиона, пока я боялся, что меня раскроют… он защищал меня. Он прошёл через все круги магической медицины и шаманизма, чтобы убедиться, что я в безопасности. Это не было недоверием. Это была высшая форма заботы. Он боялся не меня, он боялся за меня.

— Только после всех этих испытаний, после стольких бессонных ночей и мучительных сомнений, я успокоился, Альберт, понял, что это не болезнь, угрожающая жизни, не проклятие, подлежащее снятию, не одержимость, требующая экзорцизма. Это дар, неотъемлемая часть самого Рубеуса, такая же естественная для него, как цвет глаз или сила рук.

Двоюродный дед медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но лёд в глазах растаял. Он был старым солдатом, он уважал тщательность. Если Роберт прошёл через всё это… значит, сомнений быть не могло.

— Бейнмод, значит… — пробормотал он. — Великанская магия грубая, но честная. Она не лжёт. Если шаман не увидел ничего опасного, значит, ничего и нет.

Он перевел внимание на меня, и в глубине его серых глаз что-то неуловимо изменилось. Лёд недоверия треснул, уступая место чему-то новому. Уважению?

— Хорошо. Я принимаю твой аргумент, Роб. Допустим, дар истинный. Но дар — это инструмент. Вопрос в том, как мы его используем.

Безмолвие повисло снова, но теперь оно было иным — не давящим и тревожным, а задумчивым, словно все трое обдумывали сказанное и искали, куда двигаться дальше.

Егерь нарушил паузу первым, и голос его стал тверже, решительнее, словно он переходил от защиты к наступлению, от объяснений к действиям:

— Недавно Рубеус обратился ко мне с просьбой о помощи одному мальчику, — начал отец медленно, выбирая слова. — Том Марволо Реддл, шесть лет, сирота из лондонского приюта Вула, расположенного в Ист-Энде. По словам Рубеуса, если этому ребёнку не помочь сейчас, пока он ещё мал и его личность не сформировалась окончательно, он вырастет в сильного, опасного, безжалостного тёмного мага, который начнёт войну, унесёт сотни жизней невинных людей и принесёт беду многим семьям волшебной Британии. В том числе — нашей семье, семье Хагридов.

Данновер, наконец, взял свою чашку, но пить не стал, лишь смотрел на темную поверхность чая, словно пытаясь разглядеть там ответы. Он не спешил реагировать на информацию о каком-то постороннем ребенке. Его внимание все еще