Тёмный Восход - Азат Туктаров

Испытуемый закрыл лицо ладонями, опустил голову и замолчал.

— Может быть, воды? — предложила ему его юная собеседница. Казимир Иванович, не отнимая рук от лица, отрицательно покачал головой.

— Давайте сделаем здесь всё по-другому, — мило улыбнулась девочка, — чтобы стало красиво.

— Можно? — спросила она чуть громче, вместе с ангелом на платьице ласково глядя на Казимира Ивановича.

Испытуемый понял, что спрашивают не его и что прелестное создание не сильно заботится о возможном ответе. Вопрос так, для порядка! Ввиду сложившихся в этом месте отношений и неизвестных посторонним посетителям обстоятельств.

Спрашивающего снова включили, он повозился в своей тайной застольной скрытости и с лёгкой досадой пробурчал в ответ:

— Можно. Проводникам всё можно.

Девочка улыбнулась…, и они очутились в южном саду!

Казимир Иванович сидел на том же стуле, в той же позе. Но уже не в сумрачной неизвестности.

Над ним зелёным пахучим шатром раскинуло свои ветви прекрасное дерево из тех, которые отмечаются на юге, у моря. Дерево-мать, дерево-птица, старающееся укрыть в своей тени, под плотной листвой как можно больше птенцов севера, успевших за положенные отпускные недели, устать от зноя и жары.

Поверхность, на которой стоял стул Испытуемого, была неупорядоченно выложена светлыми крупными каменными плитами. Они выходили из-под самого дерева и метров через десять по прямой упирались в белую стену без окон. Плиты были истёрты и отполированы, какая-то упрямая трава торчала между ними.

Влево от Казимира Ивановича площадка оканчивалась метровой высоты сплошным белым парапетом, упирающимся в ту же стену. В специальной выемке на парапете стояла ваза. Из неё во все стороны водопадом красно-белых цветов стелилось красивое растение.

Крона дерева, парапет и стена образовали пространство наподобие огромного окна. Через него мягко проникал и распространялся во все затаённые места этого сада неяркий, вечерний, с закатным розовым оттенком свет.

Казимир Иванович помнил такой свет! В Софьино его участок ограждался с западной стороны полем. В час, когда светило низкое уходящее солнце и ничто уже не давало вертикальной тени, становились видны затаённые при дневном свете предметы.

Казимир Иванович от наслаждения такой явью всего самого скрытного принимался считать яблоки на яблонях — и на своих, и на соседских для сравнения урожая.

— Так спокойней, Казимир Иванович? — спросила девочка участливо.

Она стояла, упёршись спиной в белую стену, ладони вытянутых вниз рук тоже были прижаты к стене. В падающем слева розовом свете лицо её разделилось на светлую левую часть и на тёмную правую. Платье на ней тоже стало почти розовым. Ангел на нём теперь задумчиво смотрел со скрещённых рук туда, за парапет, навстречу свету.

Казимир Иванович от тоски своей не отошёл, но как бы начал сживаться с ней, привыкать, что ли! Свет оказался всё-таки лучше тьмы!

Он сел на стуле прямо, огляделся, чуть приосанился и несколько поспешно, невежливо, оставив вопрос ребёнка без ответа, спросил сам:

— А почему Проводница?

— Ой, что вы! Это он так выдумал. Я просто чуть-чуть побуду с вами, а потом пойду. Когда вы совсем успокоитесь, — звонко воскликнула юная собеседница Испытуемого!

Последние слова Казимир Иванович понял по-своему и принял за очень личные, напрямую его затрагивающие:

— Милая девушка, скажи, пожалуйста, я что, умер?

Девочка с изумлением, даже с испугом взглянула на него! Потёрла лоб рукой и повернулась лицом к парапету. Она принялась смотреть за него, в сторону розового заката. Её профиль на фоне неровно заштукатуренной стены выглядел хрупким и отстранённым.

Минуту-другую ребёнок стоял так, обращённый к прощальному отсвету дня. Казимир Иванович с недоумением смотрел на неё, не зная, чего ожидать.

— Да нет, Казимир Иванович. Что вы! Я мёртвых никогда не видела. Может, их и не бывает вовсе, — девочка заговорила, не отворачиваясь от розового зарева.

— Вы не мёртвый, вы — напуганный.

— Но это почти все тут так, поначалу. А чего здесь бояться?! Смотрите, как красиво, — она мимолётно одарила приветливым взглядом Испытуемого и обвела тонкой рукой пространство сада, — ведь лучше, чем в больнице?!

— Лучше, — согласился Испытуемый и задумался. Затем спросил:

— А тебя как зовут?

— Ася, — девочка снова устремила свой взор за парапет.

«Красивое имя! Что-то из школьной поры!» — Казимир Иванович даже не вспоминал об очевидности своих раздумий.

— Как с вами интересно, Казимир Иванович! Всё здесь вам что-то напоминает, — Ася опять выговаривала своему пожилому товарищу громко и звонко, смешно кивая головой в ритм речи.

Испытуемый не услышал её. Погружался обратно в своё непонятное, неустойчивое, крайне легковесное состояние не привязанности ни к чему.

В нём обнаружилось беспокойство, оно начало вибрировать по нарастающей. Казимир Иванович обратился к Асе, полный страха и растерянности:

— А дальше-то, что, Асенька?

Девочка оторвалась от стены, подошла к парапету и облокотилась на него. Она что-то внимательно разглядывала там, за пределом сада. Казимир Иванович размяк на своём стуле и не имел никакого желания и сил оторваться от него, подняться и двинуться хоть куда-нибудь.

Наконец, Ася повернулась к Испытуемому и успокоительно произнесла:

— Ой, да всё будет как всегда. Побудете, упокоитесь, привыкнете, перестанете переживать…!

— Да что, Ася, ты за слова употребляешь — «упокоитесь», «перестанете переживать» — настолько двусмысленные, что я от них волнуюсь! — вскричал Казимир Иванович со стула.

— А вы не волнуйтесь, слова как слова. Вот! — она призадумалась. — А потом суд будет. Определят вас по вашим заслугам.

«Наконец-то прозвучало! Вот оно!» — как лампочка во тьме ярко вспыхнула в голове Испытуемого очевидность происходящего. Навстречу ей из скрытых глубин Казимира Ивановича нарастал душевный хаос, смешение чувств, мыслей и великой жалости к себе от безвозвратности утерянного.

Снова красный детский совок прыгал вниз по ступеням. Автобус трясся и грохотал, увозя Козю от матери в летний лагерь имени Надежды Крупской.

Скакал и никак не давал себя схватить маленькими детскими пальчиками. Мальчик Козя вместе с ним подпрыгивал на грязном полу автобуса. Съезжал вниз! Больно бился детским тельцем о металлические рёбра и грани ступенек автобусной лестницы.

Советский разбитной транспорт так ревел и мучался на дороге что мальчик запомнил это на всю жизнь. Он дёргался вместе с ним бесконечно, но отчаянно верил, что поймает совок.

И не поймал!

Совок допрыгал до нижней ступени и вывалился наружу — в щель между створками дверей. В их играющую от ухабов дороги "гармошку"…».

Великое горе накрыло маленького Казимира! Настолько великое, что нёс он его с собой в сердце всю жизнь. По нему мерил дальнейшие тяготы и лишения.

Испытуемый решительно встал со стула. Ему захотелось подойти к хрупкой девочке Асе, потрясти её за