1910-я параллель: Охотники на попаданцев - Игорь Валерьевич Осипов

и хороших друзей ты помнить будешь. Не забудешь речь и письмо. Не забудешь увлечения и то, что делал своими руками по чину и должности. Руки вообще ничего не забудут. И, собственно, ты не забудешь ничего окончательно и насовсем. Стоит тебе встретить что-нибудь из прежней жизни или похожее на оное, как воспоминания нагрянут целым водопадом. Поэтому береги старые вещи. Если они не представляют ценности для нашей науки, их тебе оставят. И не унывай.

— Да, наверное, — грустно согласился Сашка.

Я посмотрел на развешенные, на стене клинки, особливо выделяя из них один, на картину с морем между ними, на ажурно вырезанный герб рода, висящий над входом. Я каждый день глядел на них, они были частью моих воспоминаний.

Дверь открылась, и в неё вошёл профессор Крылкин.

— А, — вставая с места, воскликнул я, — заходите, Алексей Григорьевич! Мы вас ждём!

Профессор пригладил бородку клинышком и быстро подошёл к нам, глядя что на меня, что на попаданца снизу верх.

— Замечательно! — воскликнуло светило нашей науки, поправив старомодное пенсне и взяв человека за руки. Он покрутил его ладони то вверх, то вниз. А потом, промолвив: «Нагнитесь», рассмотрел лицо, даже пощупав скулы и челюсть сухими пальцами.

Я наблюдал за этими манипуляциями молча. Профессор был очень увлечённой личностью, но дело своё знал.

— Он понимает по-нашему?

— Да.

— Изумительно! — возбуждённо повысил голос профессор, старательно выговаривая и вытягивая слова, но при этом жутко картавя. — Вы его к нам в лечебницу опъеделите?

Крылкин замер, пристально глядя на меня в ожидании ответа.

Я окинул взглядом пришлого. Несмотря на то, что он пришлый из весьма развитого общества, образ диковатого ландскнехта ему удался на славу. А если нахмурится, то действительно будет диковато выглядеть. И собственно, что я теряю?

— Нет. Я его у себя оставлю.

— Не язумно, — тут же ответил доктор, — он из дикого мия. Там у них до сих пой шестнадцатый — семнадцатый век. Лютое позднее сьедневековье, мьякобесие беззаконности и елигиозный фанатизм.

— Ващета, — произнёс Сашка, — двадцать первый век.

— Изумительно! — воскликнул профессор, — На Луну уже летали?

Сашка нахмурился, вспоминая, а потом просиял.

— Да, истоптали всю, — вымолвил он, заставив меня вскинуть от удивления брови. — Только я не помню как, — сразу добавил ложку дёгтя парень.

Профессор покачал головой.

— Попаданческая амнезия. Не стъяшно. Я вас увеяю. Но хочу пъедостеречь от выпивки на ближайшие несколько недель. Не хотите забыть всё насовсем, не пейте.

Парень тут же быстро закивал головой, а я усмехнулся. Помнится, я первые три дня вообще из попойки не выползал, такая каша в голове была.

— И ещё, — продолжил профессор, — запаситесь носовыми платками.

— Зачем?

— Вы пейвое въемя сильно болеть будете. Ваше тело будет пйивыкать к нашему мию. Сопли, слезотечения, жай, кашель, понос. Полный букет.

— А я вас не заражу ничем? — поинтересовался парень, исподлобья глянув на светило науки, что при их разнице в росте было забавно.

— Нет. Ваши болезни ослабли сейчас настолько, что ваше тело само их победит. А нам они не будут стъяшными. Вы не пъедставляете, как мы пеъеживали по этому поводу в самом начале, но за десятилетия статистики накопились тысячи случаев, и ни одного заъяжения. Видно, Господь беъежёт нас.

— Я все забуду? — снова задал свой вопрос парень, но обращаясь на этот раз к профессору.

— Молодой человек, — закряхтел сухенький ученый и деловито, словно готовясь оседлать любимого конька на лекции, приправил пенсне, — есть такие понятия, как эфийная оболочка и иносфея. Пъоцесс памяти и сознания это не только химия в вашей голове, но еще и физика вне ее. Откуда, по-вашему, яждаются все озаения, пъедсказания и таблицы химических элементов? Откуда беются способности пъовидцев и пъойицателей? Только ли из снов? Пйи пъоходе между миями эфийная облачка оказывается язойванной в клочья и отъезанной от ёдной иносфеы.

— Иносфера, эфирная оболочка? — вяло переспросил Александр, — биополе и коллективное неосознанное?

— Да? У вас это тоже известно? — осведомился профессор, — Ну да ладно. В целом вы должны понять. Пъйи пееходе остается только химия в вашей голове, потому и память сводится к смутным далеким объязам.

Александр пожал плечами. Ничего, свыкнется.

Профессор ещё покудахтал о своих чаяниях, а потом мы учинили Сашке допрос. И вот что смогли уяснить. Парню было двадцать пять лет. Работал продавцом каких-то вещей, которых в нашем мире не было, но вспомнить, что именно он продавал, уже не смог, всё только руками показывал, словно на печатной машинке работал. В свободное время баловался на природе переодеваниями. Там он с товарищами готовил мясо на огне, рассказывал байки, учился фехтованию. В разводе. Жену с дочерью, мать с отцом, брата и около десятка друзей помнил хорошо. Жил на съёмной квартире-клетушке один, постоянной сударыни не имел, ограничиваясь лёгкими интрижками, относился к сему предосудительно ветрено, хотя для его мира это было в порядке вещей.

Из полезного узнали о быте. И хотя технических подробностей он не смог указать, само упоминание того, что данные вещи используется в обиходе даже у небогатых людей, давала почву для размышлений. Микроволновые печи, автоматические прачечные, те самые вещи, которые он продавал, и многое другое. Впрочем, прачечными никого не удивишь. Они у нас тоже начинают входить в обиход. А вот при досмотре мы изъяли у него любопытнейшую шариковую ручку. Я думаю, барон её срочно запатентует и начнёт делать на продажу через подставных лиц, как это случилось с осветительными газоразрядными лампами. Собственно, у нас за счёт завода как раз и не было проблем с этими осветителями. А ещё изъяли десяток разноцветных твёрдых карточек. Александр их назвал дисконтными, выделив среди них одну — кредитную.

— Ну, что ж, — произнёс я после двух часов допроса. — Обрадую тебя. Попрошу моего начальника — барона Бодрикова, чтоб тебе сделали паспорт, и определили ко мне на службу. Будешь числиться адъютантом-телохранителем. Жалование буду начислять по чину коллежского регистратора.

Я запнулся, увидев непонимание в глазах Никитина, и пояснил:

— Это статский чин, приравненный к прапорщику в войсках.

— Вы йискуете, Евгений Тимофеевич, — осторожно подал голос картавый профессор.

— Чем? — ухмыльнулся я, — Что он украдёт тайны о попаданцах? Он сам один из них. Или, может быть, он личность, имеющая связи с неблагонадёжными людьми? С его