Прошка-Паровоз - Денис Старый

видел в деталях выражения его лица, но воспаленная фантазия мгновенно дорисовала этот сальный взгляд. Словно облезлый мартовский кот, орущий под окном и требующий кошку, он сейчас смотрел именно на замершую неподалеку Настю. Даже облизнулся, тварь.

В груди тугим, раскаленным узлом начала закипать ярость. Первобытная, слепая. Я сглотнул солоноватую кровь, титаническим усилием воли давя в себе порыв броситься к его ногам и рвать хоть зубами.

— И какого только черта в тебе нашел господин Буримов?.. — брезгливо процедил представитель власти, всё ещё не сводя с неё взгляда, а затем повысил голос, бросая слова во мрак: — Не дурила бы ты, девка! Спасла бы и брата своего, и себя! Давно бы уже легла с уважаемым человеком, ублажила б как сможешь, и горя б не знали!

Я всё-таки встал. Качаясь, тяжело дыша, но стоял прямо напротив него. Костяшки пальцев, когда я сомкнул их в кулаки, хрустнули с такой силой, что звук сухо разнесся по переулку.

— Ты меня услышал, малец? — городовой придвинулся вплотную, обдав меня кислым запахом застарелого табака. — И чтобы я больше не слышал о твоем неуважении к начальству. Иначе ты познаешь мой настоящий гнев. В труху, понял, в труху сотру.

Слова жгли горло. Хотелось выплюнуть ему в лицо дерзость, ударить наотмашь. Но я промолчал. Холодный, безжалостный рассудок кричал мне в ухо: это общество бесконечно далеко от того, чтобы называться правовым. Дерзну сейчас, ударю — и лавина проблем накроет не только меня, но и моих женщин. И тогда разобраться с этим положением будет просто невозможно. Потому что я сгнию в каталажке, а сестру в тот же миг отдадут на растерзание. И уж тогда… не пожалеют её те, что сейчас подарками манят. Нет, спускать такое на тормозах нельзя, смерти подобно. Я не дам похоронить мужчину внутри себя. Действовать нужно, но только с умом. В тишине, без свидетелей.

А ещё лучше — хитростью.

Не дождавшись ответа, городовой презрительно хмыкнул, тяжело развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ночной мгле.

Едва стих скрип его сапог, ко мне, наконец, подлетела Настя. Молча, с силой ухватила за плечи на вытянутых руках, повернула к тусклому свету и стала придирчиво, по-деловому осматривать мое разбитое лицо.

Следом из темноты вынырнула мать. Та не стала ничего осматривать — просто бросилась ко мне, повисла на шее, надрывно всхлипывая и заливаясь слезами. А затем вскинула покрасневшие глаза и посмотрела на Настю. С такой тяжелой, обжигающей укоризной, словно именно сестра, со своим нежеланием ложиться под «уважаемого человека», была виновата в моем избиении и во всем этом ночном кошмаре.

— Хлеб! — меня словно током ударило. — Хлеб же…

Я лихорадочно завертел головой, вглядываясь в стылую вечернюю слякоть. Где же, когда он выпал из-за пазухи? Мой драгоценный груз, полбуханки ржаного, валялся прямо в грязной луже. Мать проследила за моим безумным взглядом, охнула и коршуном бросилась к добыче.

Схватив испачканную краюху дрожащими руками, она принялась торопливо, чуть ли не целуя, обтирать ее подолом. Понюхала, прижала к груди, закатив глаза в каком-то полубезумном, почти религиозном экстазе.

Господи… до какой же степени нищеты мы дошли?

— Пошли в дом, — зашипела мать, затравленно озираясь по сторонам. — И без того соседи из всех щелей, как крысы, зыркают. Опять сплетни поползут, языками чесать начнут…

— Да пошли вы все в преисподню! — вдруг сорвалась Настя. Ее звонкий, полный отчаяния крик ударился о глухие заборы. А затем она ссутулилась и добавила глухо, одними губами: — Они и так, матушка, считают меня падшей женщиной. Куда уж больше в грязь втаптывать? Завидуют просто, что ко мне сам Буримов набивается, а не к ним.

Потом Настя развернулась и в тишину выкрикнула:

— А мне такое добро и даром, и задорого не нужно! Слышите вы?

— Да кто он вообще такой, этот ваш Буримов? — прохрипел я.

Мы брели к дому. Я прихрамывал на одну ногу, вторая заплеталась, а каждое движение отдавалось в ребрах так, словно по мне проскакал, красуясь, эскадрон драгун. Почему-то именно такое сравнение пришло в голову — наверное, потому что сюда, в этот тёмный грязный двор, не вязался никакой каток или асфальтоукладчик.

— А вот, сынок, если бы сестрица твоя не столь строптивой была, так всё бы у нас мигом наладилось! — желчно выплюнула мать, метнув в спину идущей впереди Насти злой взгляд. — Эка цаца выискалась! Можно подумать, мы ее самому цесаревичу в жены бережем! — она специально повысила голос, чтобы дочь услышала каждое слово. — Ничего с тобой не станется, если невенчанной поживешь с господином! Корона не спадет! И жизнь себе устроишь, и меня накормишь, и братца своего нерадивого от тюрьмы да от могилы спасешь! Многия живут так и не тужат.

Меня едва не вывернуло наизнанку. И не от неосторожного шага после многих побоев, а от того, как обыденно и безжалостно говорила эта женщина. Да, технически она была матерью. Да, где-то глубоко внутри тела, которое я столь беспардонно занял, еще теплились жалкие остатки сыновней любви к ней.

Но мой разум — жесткий рассудок человека из другого времени — кричал, что это просто запредельная дичь. Мне так и хотелось сказать ей: окстись, женщина! Как можно собственную дочь вот так вот, не стесняясь, подкладывать под местного «хозяина жизни», переступая через все мыслимые и немыслимые моральные принципы?

Или местная поговорка «голод — не тетка» действительно стирает здесь любые границы, превращая людей в скот? Если так, то это общество куда как несправедливее того, что я оставил. Девятнадцатый ведь век! Где, черт возьми, хруст французской булки под вальсы Шуберта?

Мы подошли к нашей хибаре. Входная дверь держалась буквально на честном слове и одной заржавевшей петле. Древесина рассохлась, створка перекосилась и грозила рухнуть от малейшего толчка.

И тут я поймал себя на мысли, что дело даже не в бедности. В доме просто зияла пустота — здесь явно не хватало уверенных мужских рук. Некому даже выправить долбаную петлю. Займусь, обязательно. Но пока…

Я автоматически поискал глазами, куда можно бы рухнуть, чтобы укрыться с головой и провалиться в спасительное небытие.

Но мягкая постель мне только снилась.

Эта крохотная клетушка, от силы квадратов пятнадцать, пропахла застарелой сыростью. Посреди комнаты горбился потрескавшийся старый стол. Но на нем — и это резануло по глазам — лежала ослепительно белая, выстиранная до хруста скатерть. Словно чужая. Я сжал зубы и кивнул, принимая эту отчаянную попытку сохранить хоть каплю человеческого достоинства посреди беспросветного дна.

А насчёт того, чтоб куда-то рухнуть… Как таковых кроватей