Прошка-Паровоз - Денис Старый

Вокруг нас тем временем пришла в движение улица. Толпа из подростков и хмурых молодых людей качнулась вперед, замыкая кольцо. Они, словно стая дворовых псов, почуяли всплеск адреналина и теперь жадно, не мигая, смотрели на нас. Ждали кровавой развязки.

Краем глаза я выхватил из полумрака Настю. Сестренка побелевшими до синевы пальцами вцепилась в край своего ветхого платка — как в единственную соломинку, способную удержать ее на краю, не дав подчиниться чужой, давящей воле. Она не плакала. В ее расширенных глазах застыло жуткое, недетское ожидание того момента, когда станет окончательно ясно: кто здесь сегодня хозяин, а чья кровь, а то, возможно, и жизнь останется на брусчатке.

— А ну, хлопцы, пинай его! — вдруг истошно, срывающимся от злобы голосом заорал пришедший в себя Тарас.

И толпа шевельнулась, как единый, ощетинившийся кулаками живой механизм.

Воздух снова распорол свист. От первого размашистого удара — точной копии того, что пытался исполнить Тарас секундой ранее — я увернулся на голых, въевшихся в подкорку рефлексах. Мой разум всё просчитал идеально, выдав единственно верную команду, но это чертово тщедушное тело оказалось слишком медленным, слишком слабым. Уходя от летящего в лицо кулака, я резко сместил центр тяжести и тут же, не успев восстановить баланс, напоролся на хлесткий удар ногой сбоку.

Я едва успел выставить жесткий блок предплечьем. Сапог, не из ошметков, а настоящий, въехал мне в руку, прямо в кость, так что искры пошли из глаз. По руке до самого плеча полыхнуло огнем, сустав отозвался тупой, пульсирующей болью — и я пока не знал, ушиб это или перелом.

Сила удара согнула меня пополам. Но именно эту инерцию падения я и использовал как пружину. Не теряя ни доли секунды, прямо из этого скрученного, невыгодного положения я ринулся вперед, бросаясь под ноги нападавшим. Три шага до растерявшегося, тяжело дышащего Тараса я пролетел как выпущенный из пушки снаряд, и — н-на! — с глухим стуком впечатался макушкой прямо в его мягкое, не готовое к удару пузо.

Здоровяк шумно, с присвистом выдохнул, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух, но в этот же миг суровая реальность обрушилась на меня сзади.

По спине, чуть ниже лопаток, с мерзким, сухим хрустом прилетел удар какой-то тяжелой дубиной. Боль была такой ослепительно резкой, словно по моему позвоночнику со всей дури хлестнули раскаленной арматуринй.

Меня пригнуло к самой земле, в глазах на секунду потемнело от болевого шока, мир сузился до размеров замочной скважины. Но старые, вбитые годами тренировок инстинкты сработали быстрее наступающей паники. Я змеей вывернулся из-под нависающей сверху угрозы, крутнулся на пятке, уходя с линии атаки, и коротким, вложенным от самого бедра жестким тычком пробил осевшему Тарасу точно в печень.

А дальше начался кромешный хаос.

Ещё удар. И ещё. Они посыпались на меня со всех сторон, сливаясь в сплошную молотилку: глухие, тяжелые удары чужих кулаков по моим ребрам, болезненные пинки острыми коленями, скользящие, обжигающие удары сапогами по затылку. Шакалы почуяли кровь и накинулись скопом.

Тот взрослый, тертый жизнью мужик, которым я был в прошлой жизни, тот боец, что остался где-то далеко за гранью этого мира, смог бы выдержать куда более страшные побои. Он бы сцепил зубы, встал, отряхнулся и методично, одному за другим, переломал бы им челюсти.

Но не это тело. Это чужое, подростковое, вечно недокормленное и слабое тело просто не могло вынести такого. Оно стенало и едва не улетало за грань от каждого пропущенного тычка, ломаясь под градом ударов безжалостной улицы.

Ещё немного, и оно не выдержит, а тогда.

Я рухнул на одно колено, ладонь ушла в грязь и нащупала холодное железо. Узкий ржавый штырь, может, от сломанной ограды или от тележной скобы. Пальцы сомкнулись на нём сами. Я не поднял руку, не показал находку, не стал рычать на этих щенков. Просто выбрал ближайшую ногу и место под коленом. Ещё один удар — и я вонжу железо туда, куда достану. Пусть это тело слабое, но умирать один я не собирался.

Глава 5

Калуга

7 мая 1887 год

— А ну босота, разошлись! — потребовал голос в метрах десяти. — Демьян, убирай свою свору.

Тут же прекратились тычки и удары, кажется, всё вовсе замерло, будто окаменев. Кто как стоял, так и застыли.

И это кто же к нам такой пожаловал? Спаситель? Что-то мне подсказывает, что пацан, худой и нищий спасенным не может быть. Мир суров. Таких, если не огрызаться, пинают. Но я-то готов драться за свое будущее. Будущее в суровом 19 веке.

— Сам хотел тебя поучить уму-разуму. Да, как погляжу, помяли тебя и без меня знатно…

Голос прозвучал прямо над моим ухом. Насмешливый, сытый, тяжелый.

В голове гудело. Пока что выросший надо мной массивный мужик в форменной шинели буквально казался двумя, так двоилось у меня в глазах. Темень в переулке стояла — хоть глаз выколи. Сначала мозг по инерции выдал обнадеживающую мысль: вот он, спаситель, представитель закона.

Но иллюзия рассыпалась в прах. Боль прочистила сознание, и я мгновенно связал этот визит с недавним разговором у ворот завода. Это был городовой. И пришел он явно не для того, чтобы требовать от меня почтительного сословного подобострастия. Он пришел меня покарать. Пришел заткнуть мне рот, чтобы я не сболтнул лишнего. Просто уж так вышло, что местная шпана успела до него.

Коррупция… И я влез в эту схему. Вот если бы не стал тогда брак обрабатывать? Нет, я просто не могу. Сколько в прошлой жизни было таких моментов, но нет… Я не сдался.

Сцепив зубы, я оперся на ободранные локти и с мучительным стоном попытался оторваться от грязной дорожной колеи.

— Стой, девка! Не всё я еще сказал этому доброму молодцу! — резко, как кнутом хлестнул, выкрикнул тот, в форме.

Из спасительной темноты метнулась было женская тень — моя сестра Настя поспешила мне на выручку, но замерла, остановленная властным полицейским окриком.

— Значит так, умник, — городовой шагнул ближе, нависая надо мной скалой. — Решил, что самый хитрый? Исправишься. С этого дня будешь делать только то и поступать только так, как я тебе скажу. Иначе Демьян со своими выродками станет наведываться к тебе каждый вечер. А может, и не к тебе…

Служивый плотоядно усмехнулся в густые усы. В густой тени я не