Прошка-Паровоз - Денис Старый

болезненным. Но ведь я нынче весь как сплошной синяк, и казалось, что если даже муха сядет мне на плечо, это отзовется тупой болью во всем избитом теле. И Матвей это знал, мало того — сделал это нарочито уничижительно. Эдак по-хозяйски. А я не вещь!

Эх, каждую минуту здесь надо сдерживаться неимоверно, чтобы не явить миру свою сущность человека свободного и не умеющего гнуть спину перед другими людьми.

— Не делать? А то что? Кинешься на меня, как на Эраста Никитича, с ключом наперевес? — зло ощерился дед, сверкнув глазами. — Ты, малец, не забывай: это я взял тебя в свои ученики. В ножки мне кланяться должен, да с каждого рубля десять копеек отстегивать будешь! Али ты подумал, что в райские кущи попал? Я свое, почитай, отбегал, нынче ты бегать станешь.

Старик плевал в меня этими словами, а я в ответ сверлил его тяжелым, волчьим взглядом. Если еще минуту назад я думал, что я для него — просто рабочий инструмент, с которым, однако, нужно договариваться, то сейчас стало кристально ясно: дедушка начинает вконец борзеть. Значит, считать пыльную краюху за счастье, в то время как он меня будет обирать?

Одно понятно — с Матвеем Ильичом нам не по пути. Разве что в попутчиках я бы его, конечно, некоторое время потерпел, пока это выгодно. И потому пока что на рожон не лез.

— Добро, Матвей Ильич, — вроде бы, согласился я.

Но произнес эти слова таким глухим, ледяным тоном, что мастеровой осекся. Задумался. И нервно заскреб пятерней жесткую бороду.

— Ты гляди… Согласился, а ровно бы к черту под хвост послал, — криво ухмыльнулся он.

Но развивать тему не рискнул. Да и недосуг стало: внутри цеха началось суетливое шевеление. В секунду все мастеровые, а рядом с ними и их ученики, вытянулись в струнку возле своих станков, словно солдаты на параде. Шапки разом полетели с голов, взгляды покорно уткнулись в замасленный пол.

— Чего как истукан стоишь⁈ Стройся! — свистящим шепотом зарычал дед. — А ты куды лезешь!..

— Прости, Матвей Ильич… — жалостливым голосом сказал второй ученик деда, Ульян.

Матвей дернул Ульяна за рукав, впихивая в строй. А я вспомнил, как еще вчера вечером этот парнишка исподтишка наблюдал за мной, а потом злобно бурчал себе под нос, что я еще обязательно о чем-то пожалею… Деду-то он говорил другим голосом, как девочка пищал.

Грохот в цехе вдруг начал стихать, словно огромный зверь поперхнулся собственным ревом. Станки один за другим останавливались, ремни холосто захлопали под потолком. Рабочие торопливо, суетливо выстраивались в неровную шеренгу вдоль маслянистого прохода.

— А зачем же включали станки? — задал я сам себе вопрос. — Если тут же и выключать…

Может, я просто не всё знаю, а поутру нужно было проверить, все ли работает? Так по вечеру оставлять все в нужном виде нужно, оно и утром заработает. Или прогреть? Не знаю.

Между тем, как только в высоком арочном проеме показалась плотная, затянутая в дорогой сюртук фигура моего вчерашнего знакомца — управляющего Рудольфа Карловича, — весь строй единым порывом качнулся вперед. Десятки изможденных, перемазанных сажей людей разом склонили головы. Причем сделали это, как мне показалось, с каким-то чересчур уж откровенным, собачьим подобострастием.

А следом, как шавка за вожаком, семенил и зыркал по сторонам еще один знакомый персонаж — Эраст Никитич.

Я остался стоять прямо, с вызовом глядя на приближающееся начальство. Ну не мог я…

— Кланяйся, охламон! — злобно прошипел мне в самое ухо дед Матвей.

В ту же секунду его пудовая мозолистая рука, пахнущая машинным маслом и застарелым табаком, опустилась мне на плечо. Старик навалился всем своим немалым весом, с грубой силой вгибая меня в поклон. Пальцы мастера впились в ключицу так, что в глазах потемнело.

— Руку убери, — сквозь стиснутые от боли зубы процедил я, пытаясь выпрямиться. — Я сам.

Оставаться единственной «белой вороной», гордецом, который отказывается ломать шапку перед барином — это сейчас было слишком опасно и глупо. Но, признаться честно, подобное открытое раболепие впитывать и повторять не хотелось буквально до дрожи.

В этот короткий момент унизительного поклона мне вдруг подумалось: а ведь не так уж и неправы были большевики, когда решили снести к чертовой матери всю эту гнилую систему. Правда, потом они всё лепили так и сяк нечто свое, чтобы вышло не хуже, и не сказать, что все стало уж очень хорошо, но это уже, как говорится совсем другая история.

Рудольф Карлович медленно, словно римский патриций перед рабами, шествовал вдоль шеренги согнутых спин. Его начищенные до зеркального блеска штиблеты брезгливо хрустели по металлической стружке, меняя оттенки блеска. Он шёл, заложив руки за спину, при этом то и дело останавливался и многозначительно, угрожающе хмыкал.

Его интересовала только покорность. Вот в чём для него выражалась дисциплина, а вовсе не в том, как мастеровой содержит рабочее место, убирает ли за собой, заботится ли о технике. Или он просто предпочитал не замечать за выстроившимися рабочими, насколько убого и опасно выглядят изношенные станки, расхлябанные трансмиссии и горы бракованного литья, от вида которых коробило любого нормального механика?

И тут взгляд «рабовладельца» остановился на мне. Он пуще прежнего нахмурил брови, зыркнул в сторону груды брака, вновь уставился на меня. Потом, не поворачиваясь, протянул руку себе за спину.

— Дай рубль, Эраст, тому нахальному мальцу, за вчера. Но брак за смену наказываю исправить, — Рудольф Карлович небрежно указал на меня.

Значит, Циммерманн велел Эрасту наградить меня рублём! А эта свиная рожа вчера меня мало что не раздавила. Это нужно было видеть… А я и видел, как скрутило физиономию Эраста. Он, пыхтя не хуже паровоза, выпуская пар ноздрями, подошел. Протянул в пухлых пальцах рубль…

Но не успел я монету взять, как серебрушку перехватил дед.

— Невместно ученику… да и подмастерий ешо, работа сперва, после остальное, — пробурчал Матвей Ильич, не распрямляя при этом спины.

— Дед… рубль гони! — прошептал я, но так, что Матвей отошел чуть в сторону.

Приставными, быстро, выставляя между собой и мной Ульку. Вот же… Но без рубля, моего рубля, я сегодня отсюда не уйду.

— За работу — всем! — наконец, бросил управляющий короткий, как удар хлыста, приказ и, брезгливо поджав губы, двинулся дальше по цеху.

— Фу-у-ух… — прокатился по рядам коллективный тяжелый вздох облегчения.

Люди возвращались к своим верстакам, отирая пот со лбов тряпьем. Будто у них прямо-таки отлегло — сегодня мол, живы будем, и пороть не станут, только б до вечера достоять, да смену простоять. И ведь это читалось