Прошка-Паровоз - Денис Старый

Что ж. Этот морщинистый фрукт еще не дозрел. Но он уже явно на взводе, его привычный мирок трещит по швам.

Да-а-а, нелегко сегодня будет Ульяну. Пацан оказался между молотом и наковальней. Сейчас дед, взбешенный моей дерзостью, наверняка выместит злобу на нем, щедро отсыпав затрещин за нерадивость.

И в этот самый момент грохнуло.

— Ба-бах! — перекрывая даже уханье парового молота в соседнем пролете, прогремел страшный удар металла о металл.

Массивная кулиса парораспределительного механизма, выскользнув из ослабевших, потных рук Ульяна, рухнула прямо на пол. Во все стороны брызнули желтые искры и кирпичная крошка. Лишь чудом, на инстинктах заморенного волчонка, парнишке удалось избежать жуткой травмы — он в последнюю долю секунды отпрыгнул назад.

Упади эта тяжесть ему на ноги, и кости бы не просто переломало, а раздробило. А это в нынешнем времени даже в лучшем случае — хромота на всю жизнь. В худшем же — гангрена и ампутация.

Ульян стоял белый как мел, с ужасом глядя на упавшую деталь. Так и тянуло сорваться к нему, но я не мог бросить свой станок. Для всех здесь это будет означать лишь одно: я признал поражение. Дать слабину сейчас — значит навсегда остаться здесь мальчиком на побегушках.

— Сам придешь… — прошипел я.

Шипел и керосин. Оставалось еще минут десять, чтобы он сделал своё дело в резьбе тисков. Чтобы не стоять истуканом, я с независимым видом, заложив руки за спину, пошел прохаживаться вдоль пролета. Будто бы кружу вокруг Матвея и думаю, сдаваться мне ему или нет.

На самом деле мои глаза хищно шарили по верстакам. Я искал любую бесхозную сталь. И удача мне улыбнулась.

Возле одного из токарных станков, ременная передача которого сейчас была скинута на холостой ход, никого не было — хозяин, видимо, ушел к бочке попить воды или покурить на задний двор. А прямо на краю грязной станины валялись сокровища: кусок грубого наждачного полотна на матерчатой основе и большой плоский драчевый напильник с крупной крестовой насечкой.

Они валялись небрежно, в луже грязной эмульсии, забитые чугунной пылью. По одному этому я мог с уверенностью сказать, что здешний «мастер» — криворукий халтурщик, который и сам не знает, куда в очередной раз забросил свой инструмент.

И ведь инструментов тут немного, явно все наперечёт, так что это не просто беспечность — это хоть маленькое, а всё же преступление против эффективности. У меня не дрогнула ни одна струна совести, когда моя рука сгребла эту добычу. Ему они нужнее не будут, а мне спасут работу.

Вооружившись, я быстрым шагом вернулся в свой темный угол.

Керосин как раз мне уже помог — рыжая корка на ходовом винте потемнела и стала рыхлой. Вот теперь её можно и сбить. Я взял трофейный напильник, к слову, оказавшимся обломанным, удобно перехватил стертую деревянную рукоять и с силой провел по губкам тисков.

— Хрр-р-р…

Ржавчина подавалась с вязким скрипом, осыпаясь на пол бурой пылью. Однако бросаться со всем жаром на неё было нельзя, работать нужно было ювелирно. Одно неверное движение, надави пожёстче, вроде бы, чтоб разом больше снять — и попортишь всю геометрию зажимных губок. А тиски мне нужны были с идеальным сведением плоскостей.

Скоро я поймал ритм. Толчок вперед с нажимом, возврат вхолостую. Металл под напильником начал нагреваться, распространяя терпкий запах растертой ржавчины и керосина. Сквозь грязь уже проступала сталь. Я отвоевывал свой инструмент у времени, миллиметр за миллиметром.

— Вжух! Вжух!

Я отложил напильник, обернул ладонь куском наждачного полотна — скорее, даже его примитивным местным прототипом на жесткой, почти картонной основе — и с силой прошелся по губкам тисков. Под пальцами хрустели мелкие ржавые крошки. Грубая ткань стирала последние следы окисла, доводя поверхность до матового стального блеска. Я наклонился и подул на губки, сметая прочь пыль. Идеально ровно.

— Ульян, едрить твою через коромысло, мать-перемать! — вдруг заорал на весь цех дед Матвей, перекрывая даже шум трансмиссий. — Куда ты, остолоп, кулису зажимаешь⁈ На кой-ляд она тебе в тисках сдалась, если нам надо сухарь подгонять⁈ Ты что, слепой, ирод⁈

Дед Матвей, красный как кумач, колотил кулаком по станине, а его ученик Ульян, размазывая по лицу слезы пополам с мазутом, дрожащими руками пытался загнать стальной направляющий сухарь в паз кулисы.

— Не лезет, Матвей Ильич! — всхлипывал Ульян, налегая на деталь всем своим тщедушным весом. — Клинит его!

— Киянкой бей, ирод! Пихай его! — орал старик, брызгая слюной. — Бей, пока не сядет! Косорукий ублюдок!

— Прошка! — рявкнул Матвей. — А ну подь сюда.

— Сейчас, Матвей Ильич, бегу… аж пятки сверкают, — выкрикнул я, издеваясь. — Уговор будет?

— Да шоб тебя нелегкая взяла… Уговор! Покажешь этому остолопу, как вчера делал. Только без выкрутасов. Показал — и обратно к своей ржавой погибели.

Я не торопился. Вытер руки о ветошь, посмотрел сперва на кулису, потом на Ульяна, потом на самого деда.

— А сам что же не хочешь показать, Матвей Ильич? — спросил я ровно.

Старик прищурился.

— Я хочу посмотреть, как ты покажешь. Много вчера умничал, вот и докажи, что не случайно вышло.

Вот оно. Сам подошёл. Сам попросил, хоть и завернул просьбу в приказ. Я чуть усмехнулся и кивнул на его инструментальный ящик.

— Я показываю, как надо, и помогаю с одной кулисой. Ты даёшь мне кордовую щётку и хороший шабер из своего ящика до конца смены. И больше не называешь меня выродком, ублюдком и всяко разно.

— Чего-о? — протянул дед, багровея.

— Ты хотел посмотреть, как я работаю. А я хочу работать нормальным инструментом. Всё честно.

После этого уже можно вести к твоему существующему:

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— После скажу, — победно усмехнулся я.

Я шагнул из своей тени в их освещенный квадрат. Подошел вплотную, глядя на изуродованную заготовку.

— Ударишь киянкой — расплющишь паз к чертовой матери. Тогда эту кулису только в переплавку, — спокойно произнес я.

Дед Матвей резко обернулся.

— Так сделайте, вырод!.. — выкрикнул Матвей и одернул себя.

Воспитательный процесс в силе.

Вновь все остановили работу и стали глазеть на очередной акт явно полюбившегося цехового спектакля. Вот только не хочется мне быть актером, не мое это.

— Рубль… Никак иначе, мой рубль. И я начинаю работать, — сказал я, предлагая мировую.

Оставлял я только за собой один козырь — не предложил сделать всю работу за деда и его нерадивого ученика.

Началась борьба взглядов. Матвей Ильич прожигал меня своими глазами с прищуром. Я смотрел спокойно,