Прошка-Паровоз - Денис Старый

той ржанине! И штоб к вечеру блестело всё аки… — старик наморщил лоб, видимо, мучительно подбирая в голове подходящий образ. Ну и выдал: — как у кота яйца вылизанные шоб блестело!

— А вы, дедушка, я погляжу, еще и в зоологии толк понимаете.

— Чаво? — Матвей тупо моргнул, явно не уловив ни моего сарказма, ни вообще смысла этого чудного́ для него слова.

— Я говорю, что вы, дедушка, знатный зоофил. Животных, говорю, шибко любите, — с абсолютно серьезным лицом произнес я и, круто развернувшись, направился к выделенному мне рабочему месту. — Но предложение, уговор, пока в силе. Я готов. А ты думай.

Того, как изящно и современно я сейчас окатил его словесными помоями, старик, разумеется, не понял. Ну а мне хоть немного полегчало, Глупо? Может быть, а всё-таки приятно получить свидетельство интеллектуального превосходства над теми, кто неправомочно держит тебя в на абсолютно бесправном, чуть ли не рабском положении.

— А ты чего встал, охламон⁈ — теперь полетело в спину Ульяну. — Сухарь в кулису вставлять будешь! Вчера же смотрел, как это делается! Иди, прилаживай!

Я шел по проходу и спиной чувствовал его тяжелый взгляд. Матвей разрывался на части. Он отчаянно хотел, чтобы я выполнил эту сложную работу сам, чтобы всё вышло чисто, потому что только это могло спасти его шкуру от начальственного гнева, но раздутое эго мастера требовало проучить меня, нет, мало — сломать об колено. Интересно, кто кого в итоге научит жизни?

Впрочем, вся моя спесь и легкая радость от словесной победы и от того, что поражение Матвея не за горами, сошли на нет ровно в ту секунду, когда я подошел к отведённому мне станку.

Я так и замер, одним глазом неверяще глядя на этот инженерный труп.

Это был не верстак. Это были не тиски. Это был даже не станок в привычном понимании этого слова. Предо мной возвышался сплошной, монолитный комок многолетней ржавчины, покоящийся на изящной, но явно едва балансирующей чугунной станине.

Формы этого тонконогого механического уродца врезались мне в память с лекций по истории машиностроения: подобный металлолом мог сносно функционировать разве что в самом начале XIX века. Ни ременной передачи от главного вала, ни нормального… да хоть какого… суппорта. Музейный экспонат, по какому-то недоразумению или откровенному разгильдяйству до сих пор не сданный в утиль на переплавку.

Я медленно обошел свое новое рабочее место по кругу.

Под подошвами хлюпнуло. Я опустил взгляд и поморщился. Вокруг станка, скопилась зловонная лужа, приправленная привычной здесь с грязью и стружкой. В нос ударил резкий аммиачный запах. Ясно. Если что-то стоит в тёмному углу и никому не нужно, в самый раз его… короче говоря, устроить из него отхожее место.

Омерзительно.

И вполне ясно. Ведь единственное, что мне остаётся, это идти на поклон к Матвею и униженно просить нормальный инструмент.

Старик именно этого и ждет. Я бросил взгляд через плечо: дед стоял, уперев руки в бока, и злорадно зыркал в мою сторону. Он прекрасно понимал, что его прихвостень каши не сварит и кулисный камень без задиров не отшлифует. И теперь просто ждал моей капитуляции, чтобы дальше помыкать уже нами обоими.

Я снова вдохнул спертый, пахнущий мочой и железом воздух, и медленно выдохнул. Закатал рукава рубахи.

— Ситуация… — многозначительно пробормотал я вполголоса, продолжая разглядывать ржавого монстра. — Ну что, рухлядь. Давай посмотрим, на что ты еще сгодишься.

Думали, что я сдамся? А мне даже нравится непосильная работа. Чем круче задача, тем приятнее победить. Если, покоряя кручу, ты пуп не надорвал.

— Вначале нужно тут прибраться… — сказал я, направляясь к углу цеха, где не стояли, а просто-таки свалены были лопаты, ломики и пилы.

Глава 7

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года.

Выбор инструмента в цеховой каптерке оказался откровенно невелик. В полумраке, среди сваленного в кучу лома, торчало несколько черенков. Хорошо хоть, что среди широких деревянных лопат, годных разве что для уборки угольной пыли и снега, нашлись и металлические — тяжелые, кованые совковые лопаты с затупившимися, блестящими от частого трения краями. Я не стал выбирать: молча сгреб и тяжелую стальную, и легкую деревянную. Для разных слоев вековой грязи понадобятся разные инструменты.

Вернулся в свой «медвежий угол» — самый темный, заброшенный и сырой закуток механического участка. Света из арочных окон сюда почти не добивало, а под ногами так и хрустела окалина. Идеальное кладбище для станка, к которому никто не подходил уже Бог весть сколько лет, хоть формально он и числится на балансе.

Я взялся за металлическую лопату и начал методично, нажимая с силой, соскребать толстый панцирь вокруг массивного чугунного основания. Стружка, спрессованная с отработанным или пролитым маслом и грязью, поддавалась с мерзким хрустом. Под одним из таких пластов обнаружился даже ком тряпья. Первую ветошь, стоящую колом от засохшей олифы, я отшвырнул в сторону. А вот вторая тряпка привлекла мое внимание: от нее, несмотря на слой пыли, отчетливо, резко разило керосином.

И, значит, именно она станет для меня своего рода мачете в этих дремучих джунглях.

— На безрыбье и рак рыба, — пробурчал я.

Спиной я чувствовал колючие взгляды. Рабочие механического участка то и дело отрывались от своих фрез и точил, чтобы посмотреть на странное зрелище. Но то были словно бы комариные укусы, в отличие от тяжелого взгляда деда Матвея. Старый мастеровой метал в мою сторону настоящие молнии. Он стоял, опершись о станину своего сверлильного станка, и всем своим видом показывал: он вот сейчас милостиво дает мне шанс одуматься. Ждет, когда я сломаюсь, брошу лопату, покорно согну спину и пойду вымаливать прощение, соглашаясь выполнять за него всю черную работу.

— Матвей, ну побойся Бога, пожалел бы Прошку… — сквозь ритмичный лязг паровых молотов донесся до меня густой бас.

К Матвею подошел еще один мастеровой — крепкий, плечистый усач лет тридцати пяти. Подбородок у него был гладко выбрит, а на пропотевшей челке, выбивающейся из-под суконного картуза, отчетливо серебрилась седина.

— Чего ты издеваешься над парнем? На кой-ляд ему этот мертвый станок сдался? — Усач кивнул в мою сторону, пытаясь заступиться. — Сказал же Эраст Никитич: как первое число месяца придет, так выкинут его на свалку. Груда железа, а не машина. Там шпиндель намертво прикипел!

— Не влезай, Данила, — огрызнулся дед Матвей, нервно дернув щекой. По голосу старого хитрюги я четко слышал — он изрядно злится, что его воспитательный процесс дал сбой. — Ты за своим учеником и подмастерьем досматривай! А я со своими