Прошка-Паровоз - Денис Старый

Я не стал слушать их перепалку. Воспользовавшись тем, что Матвей отвлекся на Данилу Емельяновича, как услужливо подсказала мне память, я быстро огляделся. Никто не смотрит.

Шаг в сторону. Я потянулся к тяжелой керосиновой лампе — это была классическая «летучая мышь», какими и в двадцать первом веке пользуются туристы, на двух закопченных цепях она свисала с балки. Все же она не масленая, на керосине и это уже успех.

Я повернулся так, чтобы спиной закрыть свои манипуляции от всего цеха. Пальцы быстро нащупали ребристое колесико заливной горловины. Повертев подзабытый, но интуитивно понятный механизм, я открутил латунную пробку.

Подставив пропахшую керосином тряпку, я аккуратно, стараясь не уронить ни капли на пол (за такое на заводе могли и выпороть), слил немного прозрачной жидкости из резервуара лампы. Ткань жадно впитала горючее. Быстро закрутив пробку, я толкнул лампу, чтобы она снова ровно закачалась на цепи, будто от сквозняка, и шагнул обратно к своему рабочему месту.

Теперь у меня был растворитель.

Я склонился над массивным верстаком, примыкающим к станку, на котором крепились гигантские слесарные тиски. Их покрывала такая толстая корка бурой ржавчины, что они казались монолитным куском руды. Я обмотал винт, ходом которого и сдвигались удерживающие губки, вонючей керосиновой тряпкой и начал с силой втирать жидкость в самые заржавевшие узлы, то и дело смачивая ткань. Керосин шипел, пузырился, проникая в микротрещины металла. Я буквально видел и слышал, как запускался спасительный процесс расщепления окислов.

Руки тоже, конечно, мгновенно пропитались этой резкой химической вонью. Человек с развитым обонянием не подошел бы ко мне сейчас и на пушечный выстрел. В моем времени это решалось просто: горячий душ, специальная паста для рук с абразивом, кусок ароматного мыла.

Но здесь… Я бросил мрачный взгляд в сторону центрального прохода. Из всех санитарных удобств — лишь огромная дубовая бочка с мутной привозной водой у самых ворот. К ней на ржавой цепочке прикована мятая луженая кружка — одна на сотню рабочих глоток, чтобы попить в жару. Ни рукомойника, ни куска щелочного мыла, ни даже простого ковша, чтобы окатить руки. Здесь вообще этим лишний раз не занимаются. Смывать едкий керосин и угольную сажу придется уже дома.

А до конца смены — ещё ого-го времени.

Продолжая с силой разрабатывать тиски, я скосил глаза в сторону. Там, в проходе, разворачивалась еще одна локальная драма этого индустриального ада.

Второй ученик деда Матвея, щуплый Ульян, где-то на год-другой младше меня нынешнего, надрываясь и багровея от натуги, тащил на себе кулису. Массивная изогнутая направляющая из литой стали для парораспределительного механизма Стефенсона весила не меньше пуда. Мальчишка пыхтел, его лицо уже покрылось красными пятнами, вены на худой шее вздулись, как веревки. Его растоптанные сапоги скользили по залитому машинным маслом полу.

А дед Матвей, вместо того чтобы подхватить второй конец детали или хоть показать, как использовать рычаг, просто стоял, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал, как пацан рвет себе пуп, постигая «науку» через боль и унижение.

Я стиснул зубы и с удвоенной силой налег на закисший винт тисков. Металл под моими руками издал первый, обнадеживающий скрип. Ага! Я тебя ещё расшевелю, железяка!

Ульяна, хоть он и насмехался надо мной и другом мне явно не был, стало жалко. Он, надрываясь под тяжестью стальной кулисы, уже не бросал в мою сторону тех надменных, победных взглядов, что еще утром.

Спесь слетела с него вместе с первой испариной. Напротив, теперь Ульян смотрел затравленно. Он переводил отчаянные, почти молящие глаза то на деда Матвея, то на неподъемную деталь в своих руках, явно не понимая, что же делать дальше, как дотащить эту проклятую железяку до верстака и не упасть замертво.

А ведь потом ещё целый день работать. И ничего не запороть, даже умирая от усталости — иначе выдадут по первое число, и вовсе не жалованье.

— Самому бы справиться, — со вздохом сказал я сам себе, подавляя порыв, и отвернулся.

Пусть разбираются без меня. Ничего не просите у сильных мира сего, как было написано у классика, сами придут и дадут.

— Дожился, когда для меня подслеповатый хитрозадый старик, сильный мира сего, — бормотал я сам себе под нос. — Да еще и не такой уж и мастер.

Я уже понял местную расстановку сил. Знал, что умею работать с металлом лучше их обоих, и четко представлял, как исправить тот самый брак в детали, за спасение которой мне, по уговору, должны были заплатить целковый.

И с каждой минутой я всё четче понимал: дед Матвей обязательно ко мне обратится. Никуда он не денется. Ибо я в упор не видел в этом старом, желчном человеке ни малейшего рвения брать инициативу в свои руки и спасать запоротую заготовку.

Он привык выезжать на чужом горбу. Но мне надо сейчас не лезть, никого не спасать, просто дождаться — чтобы сам Матвей обратился. Иначе пинки и оскорбления продолжатся. А тогда дальше что? Да морду ему набью, вылечу с завода, останусь вообще без средств существования, да и сестру подведу. Так что терпение и труд все перетрут.

Между тем, чтобы керосин глубоко проник в поры чугуна и размягчил многолетнюю ржавчину на ходовом винте тисков, требовалось выждать не меньше пятнадцати минут. Химия не терпит суеты.

Я вытер маслянистые руки о ветошь и стал внимательно осматривать цех, сканируя пространство в поисках хоть какого-нибудь подходящего инструмента. Ничего. Мой верстак был девственно пуст. И стоять перед станком с пустыми руками было в сто раз мучительнее, чем ковыряться в ржавчине, по локоть вымазываясь в промасленной грязи.

Для любого настоящего мастерового, рабочего, его личный инструмент — это продолжение рук, это как собственный ребенок. Он должен быть только своим, притертым к ладони, с выверенным балансом. Он знает только одного хозяина. Да, на заводах случаются исключительные, редкие моменты, когда инструмент могут дать в аренду или «усыновить» после смерти старого мастера, но в остальном — это святое. Будто нож у повара, будто мечь славного рыцаря, героя ристалищ.

А я сейчас был безоружен, бездетный.

И так, конечно, дело не пойдёт. Я прищурился, глядя на спину старого мастера, и решил прощупать почву.

— Матвеич! Так что там по уговору, созрел, как яблочко наливное, или ты все еще кислый, как лимон? — громко окликнул я.

Старик резко обернулся. Его лицо перекосило от бешенства, кустистые брови сошлись на переносице.

— Ступай к черту, гаденыш! — злобно, с брызгами слюны прорычал дед