Прошка-Паровоз - Денис Старый

Через несколько секунд он понял — сколько бы стрел ни метал он взглядом, они до меня не долетают. Растворяются в воздухе.

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— Кордовую щетку. И шабер из инструментальной стали. Из твоего личного ящика, — сделав небольшую паузу, я добавил: — До конца смены.

— Конечно, до конца. А на большее и не дал бы. Это как бабу свою тебе… мал ты еще по бабам-то, — Матвей сплюнул и пошел к своему инструменту.

И я тихо, чтобы никто не услышал…

— Получается, что бабу свою ты мне на смену отдал бы…

К слову, что-что, но станок у него был прибран, а инструмент разложен и протерт тряпками начисто. Не пропащий он дед. Ленивый, выгоду во всем ищет — это да. Но и с понятием. Мог бы, будь в нём поменьше привычной наглости мастера, и сам с браком разобраться.

— Ну гляди, Прошка, ежели сломаешь жало — я тебя в котле с мазутом утоплю, — выплюнул он.

— Оставьте это. Сейчас закончу и сделаю, если только вы с ним уже не убили кулису, — деловито сказал я.

— Едрит твою налево, деловой-то какой стал… — пробурчал дед, но, по всей видимости, понял, что продолжать свою политику по приструнению и приручению меня себе дороже, и зажевал губу.

Я молча подошел к дедову ящику и сам подобрал сокровища, а потом вернулся в свой угол.

— Сейчас зачищу и вернусь, — сказал я.

Я подвесил керосиновую «летучую мышь» пониже, так, чтобы ее желтоватый дрожащий свет бил прямо на станину токарного станка. Зрелище было по-прежнему жалким, ведь вычистил я только винт — но сейчас я видел не ржавчину, я видел перспективу.

— Ну, поехали.

Я взял кордовую щетку и с размаху опустил ее на пропитанную керосином направляющую.

— Ших! Ших! Ших!

Я прижал грань шабера к резьбе винта и с нажимом потянул на себя.

— С-с-с-скр-р-рть… — раздался высокий, поющий звук срезаемого металла.

Из-под лезвия змеей поползла тончайшая, с волосок, ржавая стружка. Я шабрил винт канавка за канавкой, снимая въевшуюся «оспу» коррозии до чистого, белого металла. Это была хирургия. Одно неверное движение — и я срежу профиль резьбы.

— И не лень те, паря, жилы рвать? — раздался густой голос над ухом.

Я вздрогнул и оторвался от работы. Рядом стоял Данила Емельянович. Усатый мастеровой облокотился на мой верстак, невозмутимо пуская под потолок сизые кольца дыма от толстой самокрутки. В его глазах, смотрящих из-под козырька замасленного картуза, плясали смешинки.

— Инструмент, дядь Данил, чистоту любит, — ответил я, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Мертвый станок деталь не выточит.

Данила хмыкнул, стряхивая пепел прямо на земляной пол.

— Глупый ты еще. У нас на заводе за такое по головке не гладят. Эрасту Никитичу, управляющему нашему, твоя чистота до одного места. Ему план нужен, работу знай молоти. А станок этот, над которым ты битый час теперь порхаешь, списан давно. Ты сейчас его вылижешь, а завтра придут грузчики и в лом уволокут. Станков должно быть пять в цеху? Будет. А старый ли, новый, то не сильно беспокоит начальство, — объяснял мне ситуацию мастер.

— Не сочти за неуважение, но не курил бы ты тут, дядька Данила. Я керосином все тут смазывал, полыхнет, не дай боже…

Тут же мастеровой, негромко хмыкнул, спрятал цигарку.

— Спасибо, — сказал я.

Стоило поблагодарить хотя бы уже за то, что он пришёл ко мне с советом, хоть и не был с ним согласен.

— Зря ты… все едино уволокут, — повторил тот, посматривая в сторону Матвея, который бурил нас тяжелым взглядом.

— Не уволокут, — жестко сказал я. — Если он завтра утром даст первую стружку — не уволокут. Капиталисты, хозяева наши, то бишь, деньги считать умеют. А хороший токарный станок стоит сколько? Много!

— Ну-ну… Счетовод, — пробормотал он, вытирая усы. — Ладно, посмотрим, чего твоя арифметика стоит. А завтра воскресенье. В церкву идти нужно.

— Данила, отойди от ученика мого! — закричал дед Матвей. — Нехай доделывает!

Мастер хмыкнул, развернулся и вразвалочку пошел к своему месту. Однако хотя я и упорствовал, казалось, разговором нашим он всё же доволен.

А я вернулся к работе. Финальный этап. Я взял кусок наждачного полотна, плеснул на него немного чистого машинного масла из найденной масленки и начал шлифовать направляющие тисков. Смесь масла и абразива превратилась в полировочную пасту.

Я тер губки тисков до тех пор, пока руки не начало простреливать судорогой. Зато рыжая пыль исчезла окончательно. Под лучами керосиновой лампы металл засиял холодным, агрессивным блеском вороненой стали. И это, черт возьми было так красиво, что хотелось даже немного постоять, созерцая.

Но некогда. Я взял масленку с длинным медным носиком и щедро пролил чистое, густое масло на очищенный ходовой винт и в салазки.

Момент истины.

Я ухватился за тяжелую чугунную рукоять тисков и с силой крутнул ее.

Механизм, молчавший годами, издал тихий, сытый чавкающий звук и… поддался. Массивная подвижная губка поехала вперед плавно, без единого рывка, скользя по масляной пленке, как корабль по воде. Я крутнул ручку в обратную сторону, расширяя зазор — губка послушно пошла назад. Идеальное сведение. Мертвая хватка.

Я тяжело оперся руками о верстак, глядя на свою работу. Руки дрожали от усталости, лицо было покрыто черной коркой сажи и керосина, но внутри разливалось горячее, ни с чем не сравнимое чувство триумфа.

В этом грязном, равнодушном цеху образца 1887 года я отвоевал свой первый плацдарм. Мое рабочее место было живо. Я справился. Должны и эти, Эраст с Рудольфом, заметить, оценить.

Глава 8

Глава 8

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

Я посмотрел на творение дел рук своих, и в этом взгляде была не только гордость, но и ощущение, что многое ещё впереди. Конечно же, я тут пока видел не всё — лишь ту часть, что сумел привести в порядок: очистил от ржавчины то, что вздымалось на поверхность.

— Едрит твою в дышло, — сказал я, когда, нагнувшись, рассмотрел на корпусе станка какую-то морду ближе к валу, — На кой ляд тут волк кованый? Это сколько ты стоишь, монстроподобная красота, что еще столько украшательств? А они тебя на свалку… Так хоть бы в музей.

Именно так, монстроподобная красота — в этом была сила и величие: грозная, массивная, словно бы так и рвалась ожить прямо в этих стенах. В этом было и уродство: