Прошка-Паровоз - Денис Старый

и мастеровым тут поставлен не зря. А ты — голь подзаборная. С уважением ко мне будешь относиться, понял? Я тебя не трогаю и ты меня не трогаешь. Но заруби себе на носу: больше я тебе ни в чём не помогаю. Пальцем не пошевелю. Разве что ты прилюдно, при всём честном обществе, в ноги мне поклонишься и попросишь об этом — так, чтобы каждый в цеху услышал. Уразумел, Улька?

Мальчишка, всё ещё сутулясь и держась за ушибленный живот, поднял на меня округлившиеся глаза. В них плескался неподдельный шок, смешанный с животным страхом.

— Ты же… ты же не был таким, — просипел он, глотая спёртый, пропитанный металлической пылью воздух. — Да тебя ж напугать было…

Я не стал вступать в дискуссии. Мой взгляд стал тяжелым и холодным, как чугунная станина позади нас.

— Ты. Меня. Понял? — отчеканил я ледяным тоном.

Ульян сглотнул вставший в горле ком и часто-часто, почти судорожно закивал головой. Понял. Ещё как понял.

Я отступил на шаг. На самом деле внутри скребли кошки. Ну вот что это получается — я, старик, умудрённый сединами и проживший целую жизнь, только что ударил мальчонку. Пусть он сорванец, хулиган, пусть огрызается и ведет себя как маленький шакал, но ведь это не по чести. Не по силам. Нельзя применять силу к тому, кто слабее. Этого волчонка бы пригладить по шерсти, подкормить да…

Но тут же суровая реальность подправила мне мысли: а слабее ли? Я скосил взгляд на свои руки, на свой впалый живот под грубой холстиной. Я выгляжу ещё худее его: замордованный, насквозь прокопченный, чумазый доходяга. Обувка моя — и вовсе рваньё, готовое развалиться прямо на ходу. Так чего тут смущаться и играть в благородство? В этой волчьей стае нужно принимать те правила игры и те физические данные, которыми я сейчас обладаю. Иначе просто сожрут.

Глава 9

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

— Идуть! — пронзительный, срывающийся крик вдруг разорвал монотонный гул цеха.

В проходе между тяжелыми машинами промелькнула фигура. В цех вихрем влетел ещё один пацан, хотя по местным меркам его, пожалуй, можно было назвать уже молодым мужчиной — лет восемнадцати, жилистый и всклокоченный. Он выкрикнул это единственное слово на бегу и тут же, не сбавляя скорости, помчался куда-то дальше, поднимая башмаками облачка серой пыли. Бегунок, посланный предупредить работяг. Кто именно «идёт», догадаться было несложно.

Бегунок промчался между станками и исчез в соседнем пролёте. Цех мгновенно преобразился. Кто сидел — вскочил. Кто курил — сунул самокрутку за ухо. Кто ленился — схватился за инструмент с таким видом, будто всю смену бился за казённое дело до последней жилы.

Матвей тоже изменился на глазах. Мгновенно, словно вышколенный солдат при команде «Тревога!», только секунду назад вольготно храпевший дед Матвей подхватился со своих ящиков. Куда делись его сонливость и старческая грузность! Он подлетел к станку с такой юношеской прытью, что я едва не раскрыл рот.

Схватив инструмент, он с остервенением натянул ещё один кожаный ремень привода, крякнул для пущей убедительности и принял позу человека, работающего на пределе человеческих возможностей. Мышцы напряжены, брови сдвинуты — ну чистый мученик труда.

Спохватился и Улька. Напрочь забыв о всей ругани и угрозах старшего, он коршуном метнулся к Матвею Ильичу. Встав рядом, пацан нахмурил брови до самой переносицы и стал с предельной сосредоточенностью всматриваться в пустоту, всем своим видом показывая, как усердно он помогает наставнику в его кипучем ничегонеделании.

— Два сапога — пара, — едва слышно пробурчал я, наблюдая за этим убогим театром.

— Сюда иди! Иначе худо будет от господ начальствующих, — злобно, не поворачивая головы, прорычал Матвей Ильич.

— Как скажете, наставник, — ответил я.

Я молча подошёл. Мало ли, может, это такой важнейший местный ритуал — стоять ровным строем рядом со своим наставником, создавая массовку для демонстрации его невероятного трудолюбия? Встал позади них, напустив на лицо выражение крайней озабоченности процессом.

Странно, а ведь ещё рано. Часов здесь нет, но я полагал, что до отбоя ещё долго. Начальство решило нагрянуть внезапно.

Наконец, в конце пролёта замаячили две фигуры. Я приготовился получать свои лавры. Как-никак, но с браком справился, еще и почти что реанимировал станок, что у них под списание был, да по недоразумению, или недоработке, еще оставался в цеху. Может, получу и свой инструмент, и станок.

Теперь только дождаться, когда они поравняются с нашей живописной группой.

Рудольф Карлович вышагивал важно, заложив руки за спину, а рядом, чуть приотстав, семенил пухлыми ножками Эраст Никитич. Их чистые сюртуки выглядели здесь, среди грязи и лязга, совершенно инородно.

— Что сделал? — спрашивал Циммерман у одного мастера.

Конечно же, тот находил что ответить. И вправду же что-то делал.

И вот так они медленно продвигались от станка к станку. Скоро наступила и наша очередь отчитываться.

— Ну, что тут у вас? — бросил Рудольф Карлович, останавливаясь возле нашего пятачка и обводя всю троицу тяжелым, начальственным взглядом.

Матвей согнулся в подобострастном полупоклоне так быстро, что я даже удивился: неужели в таком возрасте позвоночник ещё способен на подобную гибкость?

— Всё, как вы и повелели, Рудольф Карлович, — заговорил он густо, сладко, будто мёд из бочонка лил. — Брак исправлен. До единой почти детали. Работали, спины не разгибали. Ученики при мне, дело под моим глазом шло.

Я молчал.

Пока.

— Покажите, — коротко сказал Рудольф Карлович.

Матвей уверенно шагнул к разложенным кулисам. Слишком уверенно. Он схватил ближайший сухарь, сунул его в первую попавшуюся кулису и толкнул.

Сухарь прошёл ладонь, скрипнул и встал.

На лице Матвея на миг появилась пустота. Такая бывает у человека, который уже выпрыгнул с крыши и только в полёте вспомнил, что крыльев у него нет.

— Стружка попала, — пробормотал он. — Сейчас…

— Не стружка, — сказал я.

Рудольф Карлович медленно повернул голову ко мне. Эраст Никитич сразу дёрнулся, как собака, услышавшая щелчок кнута.

— Молчать! — рявкнул он. — Когда старшие говорят…

— Погоди, Эраст, — сухо бросил Циммерманн, не сводя с меня глаз. — Что ты сказал?

Я шагнул ближе и показал на метки.

— У этой кулисы одна черта. А у сухаря две. Это не её пара.

Рудольф Карлович нахмурился.

— Что за черты?

— Парная подгонка. Каждая кулиса пригнана к своему сухарю. Если перемешать, снова получите закус.

Матвей медленно повернулся ко мне. Взгляд у него был такой, что, будь он фрезой, снял бы с меня стружку до кости.

— Мальчишка бредит, — прохрипел он. — Железо одно, всё одно…

— Железо разное, — сказал я. — Потому и брак