Прошка-Паровоз - Денис Старый

В цеху стало тише. Люди вроде бы продолжали работать, но я видел, как у ближайших мастеровых замедлились руки. Слушали.

Я взял сухарь с одной чертой, вложил его в кулису с одной чертой и мягко провёл по дуге. Он прошёл ровно, без рывка, до самого упора. Потом обратно. Тоже чисто.

— Вот первая пара, — сказал я.

Потом взял кулису с двумя чертами, сухарь с двумя, провёл. Ход чистый.

— Вторая.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Рудольф Карлович уже не кривил губы. Он смотрел внимательно. Не на Матвея. На детали.

Эраст Никитич потел всё сильнее.

— Только одна пара у нас ещё не доведена, — сказал я. — Матвей Ильич как раз хотел показать, как это делается.

Дед чуть не поперхнулся воздухом.

— Чего ты мелешь, щенок?

— Работа ведь под вашим глазом шла, — спокойно сказал я. — Вы и покажете.

Рудольф Карлович медленно перевёл взгляд на Матвея.

— Покажи.

Вот тут дед понял, что ловушка захлопнулась.

Он взял недоведённую кулису. Взял сухарь. Сухарь вошёл в паз и встал там, где я его и оставил. Матвей схватил вороток, вставил подпиленную фрезу, подвёл её к дуге и замер.

Вчера он видел результат. Сегодня видел готовые пары. Но самого хода он не понял. Не понял, где именно начинается ступенька. Не понял, сколько можно снять. Не понял, где нужно остановиться, чтобы не сломать ослабленную фрезу и не завалить кромку паза.

— Ну? — тихо спросил Рудольф Карлович.

Матвей кашлянул.

— Свет худой, Рудольф Карлович. Тут бы лампу ближе…

— Свет вчера был такой же, — сказал я.

Эраст взорвался:

— Да как ты смеешь, паршивец! Перед господином инспектором мастеру перечить!

Рудольф Карлович не сразу поддержал его. Сначала он смотрел на кулису, на фрезу, на руки Матвея. Считал. Понимал. Его лицо темнело, но не от глупости. От того, что правда происходила при всех, а правда при свидетелях всегда неудобнее лжи в кабинете.

— Сделай, — приказал он Матвею.

Матвей попробовал. Подвёл фрезу, нажал, провернул вороток. Снял слишком рано. Сухарь снова закусило.

Он попробовал второй раз, уже сильнее. Фреза скрипнула нехорошо, опасно. Я невольно напрягся: ещё чуть-чуть, и он её сломает.

— Остановитесь, — сказал я.

— Молчать! — гаркнул Эраст.

— Сломает фрезу, — добавил я. — И кулису добьёт.

Матвей отдёрнул руку, будто фреза его укусила.

Циммерманн подошёл ближе. Пальцем провёл по пазу, потом посмотрел на меня.

— Ты знаешь, как довести?

— Знаю.

— Сделай.

Матвей побагровел. Эраст Никитич открыл рот, но Рудольф Карлович даже не взглянул на него.

Я взял вороток. Подвёл фрезу к нужному месту, остановился, чуть изменил угол, снял короткую стружку. Потом ещё одну. Вытер паз, вставил сухарь. Тот прошёл мягко, как и должен был.

— Вот теперь доведена, — сказал я.

В цеху повисла тяжёлая тишина. Даже ремни под потолком будто шлёпали тише.

Рудольф Карлович медленно выпрямился.

— Значит, работа твоя?

Я мог бы промолчать. Мог бы сделать вид, что не понял вопроса. Мог бы отступить, чтобы не злить людей, от которых зависел мой хлеб.

Но я уже понял здешний закон: если промолчишь один раз, потом у тебя украдут не только работу. Украдут место, деньги, имя, а затем и право дышать без разрешения.

— Работа сделана мной и Ульяном, — сказал я. — Под моим присмотром. Матвей Ильич спал.

Ульян рядом издал странный звук, похожий то ли на писк, то ли на подавленный кашель.

Матвей шагнул ко мне.

— Ах ты…

— Стоять, — сказал Рудольф Карлович.

Матвей остановился. Не потому, что передумал. Потому что приказали.

Рудольф Карлович смотрел на меня тяжело. В его глазах было понимание, злость и что-то ещё — неприятное, расчётливое. Он видел, что я полезен. И видел, что я опасен для привычного порядка.

— Щенок, — произнёс он наконец, медленно и с явным усилием сдерживая раздражение, — в нормальном заведении мальчишка не позорит мастера перед всем цехом.

— В нормальном заведении мастер не спит, пока ученики исправляют брак по казённому заказу, — сказал я.

Эраст Никитич аж задохнулся от восторга предстоящей расправы.

— Рудольф Карлович! Да его за такие слова…

— Я сказал — стоять, — повторил Циммерманн.

И вот тут я понял, что он не дурак. Гордый, спесивый, сословно глухой, но не дурак. Он уже принял к сведению всё: парную подгонку, метки, фрезу, неумение Матвея повторить операцию, мою дерзость и пользу.

Польза пока перевешивала.

Ненамного.

Матвей, видимо, тоже это понял и поспешил перевести разговор.

— А станок-то, Рудольф Карлович, — засуетился он, снова обретая елейный голос, — я тоже оглядел. Старый, что в углу стоял. Ржаву с него сняли малость. Может, коли ремень дадите, ещё что и выйдет.

Вот оно.

Сейчас он и Гаргулью себе припишет.

Я медленно повернул голову к тёмному углу, где в свете керосиновой лампы поблёскивал мой ржавый, очищенный только наполовину монстр. Чёрная станина, затейливая ковка, звериная морда у передней бабки. Не станок — древний железный зверь, которого все давно списали со счетов.

И я понял: если промолчу, завтра он опять станет чужим. Матвей положит на него лапу. Эраст решит, как на нём нажиться. Рудольф забудет, кто его оживил. А мне снова оставят угол, грязь и чужую милость.

Мне нужен был не просто заработок. Мне нужен был плацдарм. Своё рабочее место. Свой станок. Своя территория, откуда можно начинать подниматься.

Поэтому я сделал шаг вперёд.

— Станок очищал я, господин инспектор.

Матвей заскрипел зубами.

— Да чтоб тебя…

— И он не просто грязный, — продолжил я, не глядя на деда. — У него закис шпиндель, забиты масляные каналы, снят приводной ремень и давно не проверялась передняя бабка. Но станина целая. Направляющие живые. Тиски уже ходят. Если разобрать, промыть, смазать и дать ремень, он может дать первую стружку.

Рудольф Карлович прищурился.

— Ты это по виду определил?

— По виду, по ходу винта, по состоянию станины и по тому, как шпиндель отзывается на проворот. Мёртвый станок так не отвечает.

Эраст Никитич вдруг дёрнулся. Едва заметно. Но я увидел.

Значит, попал.

Гаргулью уже мысленно продали. Может, как лом. Может, через знакомого купца. Может, вместе с бумагой, где дорогой старый станок превращался в негодное железо, а разница уходила в чей-то мягкий карман. Я ещё не знал деталей, но запах схемы уже чувствовал. Тот самый запах, который в моей прошлой жизни всегда шёл рядом с липкими подписями, мутными актами списания и внезапно разбогатевшими посредниками.

— Это рухлядь, Рудольф Карлович, — быстро сказал Эраст. — Там один вид только. Его давно к списанию готовили. Железо устало, станок старый, опасный. Лучше в лом, как и решено было.

— Кем решено? — спросил я.

Эраст повернулся ко мне так,