Прошка-Паровоз - Денис Старый

— Тебя не спрашивали!

— А я и не отвечал за вас. Я спросил.

Рудольф Карлович поднял руку, останавливая Эраста.

— Сколько надо, чтобы проверить? — спросил он меня.

Вот теперь уже все смотрели на меня. Матвей — с ненавистью. Эраст — с испугом. Ульян — с восторгом и ужасом сразу. Данила из соседнего пролёта — с прищуренным интересом.

— Кожаный ремень, масло, керосин, ветошь и день на разборку передней бабки, — сказал я. — Ещё нужен нормальный свет в углу. Если завтра к концу смены станок даст первую чистую стружку, оставляете его в работе. Если нет — велите выкинуть меня вместе с ним.

Рудольф Карлович смотрел на Гаргулью уже иначе. Не как на ржавую рухлядь. Как на сумму. Ремень. Масло. День работы. Возможная выработка. Стоимость нового станка. Цена лома. Всё это быстро щёлкало у него в голове, словно счёты у приказчика.

Он не любил меня. Это было видно. Но деньги он любил больше, чем свою неприязнь.

— Эраст, — сказал он наконец. — Ремень выдать. Масло тоже. Завтра проверю.

Эраст побледнел.

— Рудольф Карлович, но…

— Я сказал — выдать.

— Слушаюсь-с.

Матвей стоял рядом, и лицо его было каменным. Но я видел, как под седой щетиной ходят желваки. Пять рублей, которые он уже, наверное, успел мысленно прибрать к рукам, теперь повисли в воздухе. Станок, который он хотел использовать как моё наказание, превращался в мою возможность.

А Эраст понял ещё больше. Он понял, что я второй раз за два дня сунул руку в чужую кормушку.

Первый раз — с браком кулис.

Второй — со списанным станком.

И оба раза не случайно.

Рудольф Карлович повернулся ко мне.

— Если послезавтра станок не заработает, мальчишка, я лично велю выпороть тебя за пустую дерзость.

— Если заработает? — спросил я.

Он чуть сузил глаза.

— Тогда поговорим.

Это был не подарок. Не победа. Даже не обещание.

Но в этом мире, где за краюху хлеба люди гнули спины до земли, слово «поговорим» от управляющего уже было дверью. Узкой, грязной, с занозами, но дверью.

Я кивнул.

— В следующий раз даст стружку.

Эраст Никитич смотрел на меня так, будто уже примерял, каким способом удобнее закопать меня под фундаментом ближайшего склада.

Матвей молчал.

Ульян тоже молчал, только смотрел на меня круглыми глазами.

А я смотрел на Гаргулью. На её чёрную звериную морду, на ржавые ещё не до конца очищенные изгибы, на тяжёлую станину. И думал: ну что, железная тварь, послезавтра будем оживать вместе.

— Завтра воскресенье! Чтобы все были в призаводской церкви! — гаркнул на прощание Рудольф Карлович, брезгливо поправляя обшлага сюртука. — Ещё раз батюшка мне пожалуется, что приходите с перегаром и еле на ногах стоите — рублем бить буду нещадно!

И сказал это человек с именем Рудольф Карлович — наверняка немец, лютеранин или католик, уж верно не православный. Но, судя по всему, в этом жестоком промышленном мире религия была не вопросом веры, а надежным инструментом контроля над массами.

Инспекция удалилась, хлюпая в грязи каблуками.

Конечно, это не означало, что для меня уже всё позади. Я осмелился защитить свои права, и теперь Матвей Ильич тяжело повернулся ко мне. Он бросил на меня взгляд, в котором смешались торжествующее превосходство и закипающая ярость от моего поступка. Такая субстанция явно разъедала его изнутри и грозилась выплеснуться на меня.

Но почему-то вслух он не проронил ни звука.

Гудок об окончании смены уже прозвучал, и старик, подхватив свой узелок, буквально рванул к выходу, расталкивая остальных. В своей жадности и злобе он даже забыл скинуть со шкивов кожаные приводные ремни — а ведь я уже успел уяснить: по правилам обслуживания, чтобы кожа не вытягивалась и служила дольше, на ночь их обязательно нужно было снимать.

Куда он так торопился? Почему это не поспешил «повоспитывать» дерзкий молодняк в моём лице? Подняв бровь, я смотрел ему вслёд, гадая, что его так подстёгивало, когда он улепётывал с завода.

— Долго не продержишься… Вышвырнут тебя скоро, — раздался за спиной злобный, свистящий шепот.

Я резко обернулся. Ну, конечно, Улька. Мальчишка стоял, скрестив руки на груди и кривя перемазанную щеку в ухмылке, видно, думал, что так он может выглядеть угрожающе.

Вместо ответа я молча, без замаха, сделал резкий выпад в его сторону, словно собираясь ударить.

Улька взвизгнул, глаза его расширились от ужаса. Он судорожно дёрнулся, попытался сделать два шага назад, но запутался в собственных ногах и с жалким хлюпаньем рухнул задом прямо в маслянистую грязь цеха.

— Ступай, гиена, — презрительно бросил я, глядя на его перепачканное лицо.

Он озадаченно моргал, явно не понимая этого слова, но уж интонацию уловил безупречно.

Я отвернулся от него, собираясь уходить, и бросил последний взгляд на пустеющий цех. Еще один день. Спорный, но он принес уверенности, что я могу. Так что пробьемся… Покажем Кузькуну мать этому миру. Дайте только срок.

Все ушли, но в дальнем пролёте, в свете газового рожка, спокойной и размеренной тенью двигался Данила. В отличие от моего так называемого наставника, который пока не преподал мне ни одного полезного урока, он никуда не спешил — бережно, со знанием дела, снимал со своего станка тяжелые кожаные ремни.

— Ну что, Прошка, понял, как устроен мир немножко? — без злорадства, но всё-таки подначивая, спросил меня Данила, когда я подошел к его верстаку.

Гул в цеху понемногу стихал, сменяясь лязгом убираемого инструмента. Многие, да почти что и все, уже подались на выход, не заботясь о том, что их рабочие места в неподобающем виде. Непорядок… Нет на них ответственного начальника цеха.

— Разный он, этот мир, дядька Данила. И добра, и зла хватает. Да и если бы не было в мире зла, как бы мы вообще поняли, что есть добро? — ответил я философски.

В голосе слышалась и усталость, и скопившаяся обида, я сам это уловил.

И тут же мысленно прикусил язык. Нельзя так расслабляться. Обычный малолетний фабричный оборванец так рассуждать просто не может, не по чину ему подобные сентенции.

Мастеровой, как раз по той же причине, на секунду замер, переваривая мой ответ. Затем тяжело оперся мозолистыми руками о станину станка и окинул меня долгим, оценивающим взглядом с головы до пят.

— Учиться бы тебе, Прохор, нужно. Ишь ты, погляди-ка, разумник какой выискался! — с уважительной укоризной принялся нравоучать меня Данила. — В Калуге, вон, реальное училище есть. Отучился бы там, выправился, глядишь, вскорости и сам бы в мастеровые выбился. Вон, старшие по тридцать рублев и более