Прошка-Паровоз - Денис Старый

Ульян заметил.

— Ты чего? — шепнул он.

— Страхуюсь.

— От чего?

Я посмотрел туда, где на ящиках похрапывал Матвей.

— От людей.

— А если проверят?

— Вот пусть и проверят.

Ульян ничего не понял. И хорошо. Если бы он понял всё сразу, я бы насторожился.

Матвей проснулся резко, словно его ткнули шилом под ребро. Сел на ящиках, моргнул, огляделся и увидел разложенные парами кулисы, угольные черты на металле, Ульяна у станка и меня возле фрезы.

Лицо его налилось кровью.

— Вы чего тут понаделали, ироды⁈ — взревел он, вскакивая. — Кто дозволил станок трогать? Кто велел на казённом железе черти ставить? Это что за богадельня⁈

— Работа, Матвей Ильич, — сказал я спокойно. — Брак исправлен. Почти весь.

— Почти⁈ — дед аж задохнулся. — Я тебя сейчас самого почти исправлю, щенок паршивый!

— Дед, а если кулиса или сухарь тебе на голову упадет? — зло сказал я. — Старик, хватит, сука, хаить меня. И полтину!

Я протянул руку.

— А!

— Напильник мля на! Деньги! — уже терял я терпение.

И скоро руку согрела и полтина.

Рубль — целая серебряная монета — уже грел мне бедро сквозь грубую ткань штанов. Ударяясь о полтину, две монеты грели вдвойне приятным теплом. Много это или мало в здешних реалиях? Я ещё не знал наверняка. Но та, загнанная подальше память пацана подсказывала со своего чердака — это якобы много, коротко сказать, дохрена. Правда, у каждого свои эти самые «дохрена», и эти мы ещё измерим.

Ну, наверное, на кольцо той одуряюще пахнущей деревенской колбасы и свежий каравай хлеба — всё то, что так смачно, с первобытным чавканьем запихивал себе в рот на моих глазах Матвей, — хватит. А может, и на большее останется.

Конечно, тут это надо будет ещё суметь добыть после гудка. Супермаркетов с круглосуточными вывесками по дороге на фабрику я как-то не приметил, да и у моей здешней сестрицы с мамой смартфонов с приложением доставки еды явно не водилось.

Но главное сейчас было в другом: заветная серебрушка и… еще одна серебрушка, но помельче, надежно и аккуратно покоились в моем левом кармане. Как же хорошо, что чутье заставило меня переложить! Правый-то карман оказался с дырой. Вот была бы катастрофа, если бы я посеял свои первые, потом и кровью заработанные деньги в мазутной грязи цеха!

— Тебя собака покусала? — спросил Матвей, но уже так, с опаской.

— Сталина на вас нет, — сквозь зубы пробурчал я, стряхивая металлическую пыль с рукава.

— Кого?

— Отстали… на… от меня! — сказал я.

Дед отшатнулся. А меня заботили другие вопросы. Полтину сохранить хочу на черный день, если конечно, этот день и не есть самый черный.

Уже знаю место, видел кирпич один, что держится на честном слове. Вот за него и спрячу полтину. Нужно иметь запас хоть какой. Пригодится. Да и нет уверенности в том, что за забором завода меня не встретит кто-то, кто захочет забрать себе мои кровные. Я отдавать не собираюсь, но ведь не двужильный и не мастер-рукопашник.

— Учись! — бросил я своему напарнику, сдувая стружку с только что выведенной блестящей фаски. — Что отвлекся? А ну вернулся к станку!

Ульян действительно уже отошёл к стене. Он деловито опёрся о неё плечом и локтём, вальяжно скрестив ноги, и с ленивым превосходством наблюдал за тем, как я глотаю пыль.

— А ты мне не указ, — процедил он, презрительно скривив тонкие губы. — И вовсе я тут старший ученик. Мастеровой ушел, значит, то я тебе указывать буду.

— Эк ты заговорил!

— А то! — не понял моего сарказма малец.

Меня даже на мгновение оторопь взяла. Я, конечно, знал, что люди, в целом — двуличные существа, а у некоторых так и с десяток личин под кожей прячется. Но ведь этот тщедушный только что, буквально минуты назад, смотрел на меня умоляющими, испуганными глазами, даже тяжелую кулису перехватывал так, чтобы большую часть веса взять на себя — лишь бы я продолжал работать с ним рядом. Но стоило только деду Матвею закрыть глаза и захрапеть, как вся покорность испарилась, словно капля воды на раскаленной печи. Вылезла прежняя подзаборная спесь.

— Одной хитростью да ленью мастеровым никогда не станешь, — спокойным, монотонным голосом принялся я пояснять малолетнему идиоту за жизнь. — Матвей Ильич тоже не всегда таким пузатым барином был, я думаю. Посмотри-ка на руки его — они натруженные, в шрамах да мозолях.

— А ты бы не тявкал, кабысдох, — Ульян, как видно, окончательно расслабился.

Он даже не дёрнулся с места, обратно к станку, а ведь работа только начата. Мало того, этот наглец, не отрывая от меня вызывающего взгляда, потянул к себе чистый деревянный ящик — тот самый, который я с таким трудом нашел в углу, очистил и приготовил, чтобы хранить инструменты в порядке. Пусть не сразу, но я соберу свой набор. Ульян же явно собирался пристроить на это, в будущем священное, вместилище инструмента свой зад.

Терпение моё лопнуло, так что даже слышен был, кажется, некий треск. Я сделал несколько плавных, скользящих движений корпусом, делая вид, будто собираюсь просто обойти массивный станок по дуге в сторону Ульяна. Шаг, второй. Пацан даже не успел моргнуть, как я уже стоял вплотную к нему.

— Ух! — резко, на выдохе, я зарядил короткий, жесткий хук кулаком прямо ему в «солнышко».

Не в полную силу, конечно. Так, ради острастки, чтобы сбить хвастуну дыхание и выветрить дурь из головы. Мальчишка коротко охнул, мгновенно согнулся пополам, хватая ртом прокопченный воздух цеха, и отшатнулся от моего ящика.

А я стоял над ним с абсолютно непроницаемым лицом, хотя внутри неприятно дернулась совесть. А еще и плечо заломило, теперь попробуй-ка за следующую деталь возьмись. Пусть я и расходился, пусть мышцы от работы в момент прогрелись и перестали так уж адски ныть, однако я бы не назвал себя целеньким и здоровеньким.

Да и сбитые костяшки ещё со вчера не зажили, и новый удар отозвался острой, пульсирующей болью. Но теперь нельзя показать, что мне больно, что у меня есть слабые места Я лишь холодно смотрел сверху вниз на наглого щенка, а вернее, на его макушку, ведь он пока ещё и распрямиться не мог.

— Слушай меня внимательно, — процедил я, наклонившись к самому его уху, чтобы мой голос не перекрыл для всех гул паровых машин, но вот по нему ударил прямо в цель. — Это я ещё спускаю с рук Матвею то, что он лается на меня, что цепной пёс. Он и годами старше,