Прошка-Паровоз - Денис Старый

много ненужного металла, неуместного изящества. Весь станок казался мне не просто механизмом, а неким древом, чьи ветви и узлы сплетены так тесно и искусно, что каждый изгиб, каждая крошечная россыпь искр казались частью художественной симфонии. И морда под станиной так и глядела: мол, плохо будешь работать, что-то откушу. И если рабочий — парень рослый, то откушено будет то самое.

Не все было очищено, но уже угадывались контуры. И я, признаться, человек искушенный, и то засмотрелся, как по боковым граням тяжелой рамы змеилась затейливая художественная ковка. Это была не штамповка, а настоящая ручная работа кузнеца — холодная, черная лоза из переплетенных стальных прутьев, украшенная тяжелыми, будто изрубленными зубилом дубовыми листьями.

Выше громоздились бронзовые шестерни и тяжелые маховики с потемневшими от чужого пота деревянными рукоятями. От долгого контакта с маслом и воздухом бронза покрылась благородной зеленоватой патиной, которая в неверном свете вспыхивала тусклым, болотным золотом.

Но главным, завораживающим элементом этой индустриальной скульптуры была передняя бабка — сердцевина механизма, где крепился главный вал. Металл здесь утолщался, поднимался вверх и скульптурно перетекал в жуткую, детально выкованную и доработанную резцом морду разъяренного зверя. Волк… нет, гаргулья. Точно, именно она.

Я сознательно не стал чистить её… мою Гаргулью… полностью: сейчас на это ушёл бы целый день до звонка. Но даже и так видно было: станок-то дорогой, крайне дорогой, и работали над ним мастера от Бога. Так бывает, когда инженер, или, скажем, кузнец — он же и художник, и настоящий поэт своего дела.

Разумеется, такой аппарат не заработает сам по себе, как живой организм. По понятным причинам здесь не было видно ни одного провода, ни вилки в розетке. В цеху привод общий, подвешенный к потолку, и именно от него работал цех, будто один большой механизм.

Гудели паровые машины, как стражи, держали под контролем этот вал, создавая ту ритмику, без которой никакой станок не сможет жить. Чтобы запустить Гаргулью, нужно было нечто большее, чем просто искры и желание: требовались кожаные ремни, чтобы подсоединить станок к общему заводскому валу. Хотя и тогда он требовал бы доработки и установки дополнительных узлов.

— Матвей Ильич, принимай работу! — сказал я и рукавом своей холщовой рубахи протер часть механизма.

Я видел, как в глаза ему ударил блеск от поверхности, которую я только что отполировал.

Принимая работу, дед провёл пальцем по шпинделю, на пол-оборота его провернул, чтобы убедиться в плавности.

— Пухнет от ржавы, как и было, — пробормотал он недовольно.

— Было? И шпиндель крутился? — ехидно спросил я.

— На подшипнике ещё ржавчина, — Матвей как ребенок обрадовался, найдя рыжие пятна.

— Шпиндель-то вращается? — спросил я, так же не желая отставать. — Станок работает. А расчистить его полностью о ржавы и двух смен не хватит. Но это можно.

Мы стояли рядом с монстром из чёрного чугуна — огромным, тяжёлым, созданным руками мастеров, чьё наследие было словно бы выгравировано в каждой складке металла.

В потёмках и глухом грохоте цеха возникала сцена, похожая на дуэль взглядов: я сдерживался, Матвей Ильич — следил за каждым жестом, словно готовый выцепить любую, даже и мельчайшую ошибку.

— Добре, оставляй! Иди кулисы доделывай. Все ж рубль отдал, — Матвей Ильич вдруг хитро прищурил глаза.

— То-то что рубль, Матвей Ильич. Мне даденый! — сказал я и протянул руку.

Старик машинально протянул руку в ответ. Пожали… А потом он вдруг опомнился, что руку пожал мальцу, было встрепенулся, но… Поздно уже.

— А хочешь еще полтину? — не сразу, но скоро Матвей пришел в себя.

В тусклом свете керосиновой лампы его морщинистое, измазанное сажей лицо показалось мне маской старого лицедея. Густые брови сошлись на переносице, а в уголках глаз затаилась какая-то своя, тёмная мысль.

В чём подвох? Я буквально кожей почувствовал, как напрягся воздух между нами. Напрямую, конечно, не спросишь — всё равно правды не скажет, только обматерит. Но нутро мне подсказывало: не таков этот прожженный дед, чтобы вот так просто, по щелчку, распрощаться с целым рублём. Где-то он ещё собирался выгадать своё, а может, и подгадить мне.

Но мне обещанный рубль, потом и полтина… было не просто в радость — он был фактором выживания. Ещё бы знать, где его отоварить прямо сегодня, как только гудок возвестит о конце смены. Наверное, лучше всего разыскать рынок да накупить провизии.

Не стоило и думать о еде, потому что в тот же самый момент живот скрутило так, что я едва не согнулся пополам. Он заурчал громко, протяжно, настойчиво требуя еды, сжигая последние крохи энергии в моём истощенном теле.

— За что платишь? — спросил я.

А потом пришло понимание… Усмехнулся.

— Мое жалование за день, а рубль — это в дополнение…

— Да ты нешто попутал, — сказал мастеровой.

Дед Матвей словно издевался. Именно в этот момент он отошёл в сторону, уселся на перевернутый ящик и неспешно, с садистской вальяжностью раскрыл свой тряпичный тормозок.

И оттуда… Боже, оттуда в тяжелый, промасленный воздух цеха ударил такой аромат, что у меня помутилось в голове. Это был запах настоящей, деревенской колбасы. Не той синтетической массы, которую будут продавать в супермаркетах будущего под самыми разными наклейками и обещаниями, а живой, плотной, с густым духом ольхового дыма — видимо, на щепах ольхи её и коптили.

Запах крупно нарубленного мяса, щедро сдобренного чесноком и перцем, забитого в натуральную кишку, ударил по моим рецепторам с силой кувалды. Я даже не видел колбасу толком в полумраке, я просто по-пёсьи учуял её.

Перед глазами мгновенно вспыхнули яркие, почти галлюцинаторные образы истекающего жиром среза. Даже скулы свело, так хотелось сжать зубами этот кусок.

Мир перед глазами качнулся, поплыл темными пятнами. Колени дрогнули. Но нужно было работать. Брак сам собой не превратится в готовую и годную деталь.

Первую кулису я решил довести тем же способом, каким вчера показывал работу перед Циммерманном. Никаких чудес, никаких секретных машин будущего. Подпиленная фреза, Г-образный вороток, руки, глазомер и терпение.

Я вставил фрезу в вороток, подвёл к началу дугового паза и чуть навалился корпусом. Металл ответил сухим, злым визгом. Фреза вошла туго, словно железо не хотело отдавать свою ошибку. Я провернул вороток на короткий ход и сразу остановился.

— Чего встал? — спросил Ульян, вытягивая шею.

— Думаю, — ответил я.

— А чего тут думать?

— Вот поэтому ты и будешь смотреть молча.

Я вытер паз ветошью, взял сухарь и провёл его по дуге. На последней трети он снова прихватил, встав колом. Значит, ступенька ещё жива. Не большая, почти волосок, но для механизма и